Книга Сборщики ягод, страница 105 – Аманда Питерс

Потом я узнал, что когда он наконец поднялся с пола и отдышался, то впал в ярость и стал искать меня, спрашивать, кто я такой и где меня найти. Но ни один человек в баре ничего ему не сказал. Он ушел оттуда окровавленный и злой, не зная, кто его избил. Отчасти я был рад, что он остался в неведении. А с другой стороны, хотелось бы, чтобы знал, что смерть Чарли не забыта, что я все помню и что, хотя он и встал, в отличие от моего милого брата, последнее слово осталось за мной.

Я мог бы уйти тогда, но не ушел. В первый раз я убежал, а во второй подрался. Все должно было быть наоборот, но мы не в силах изменить прошлое. С тех пор я больше ни разу не дрался на кулаках и никогда больше не видел Фрэнки. Годы спустя Мэй рассказала, что сразу после той драки он вернулся домой. Возможно, Фрэнки боялся мести брата Арчи, ведь мы были вместе. Судя по всему, в один прекрасный день вскоре после возвращения домой он уселся за стол у сестры в резервации перед большой тарелкой мясной похлебки да и умер. Раз – и все. Без шума и суеты. Просто умер. Завидую такому концу Фрэнки, оказанной ему милости.

Тогда мне казалось удивительным, что за все прожитые в Мэне годы Фрэнки был единственным человеком из прошлого, которого я встретил. Еще более удивительным было то, что он никому не рассказал о нашей встрече. По крайней мере, так я думал.

Я никогда больше не заходил в тот бар. Мне было нечего там делать. Я не тосковал ни по дружбе, ни по разговорам, как тоскуют некоторые. Забавно вспоминать об этом – ведь теперь я только говорю и говорю, было бы с кем. Меня гложет желание, которое, должно быть, появляется у большинства умирающих – высказать все до конца, до последнего «спасибо», последнего «прости».

Прожив в Мэне почти десять лет, однажды в середине лета, вернувшись домой, я обнаружил записку, извещавшую меня о смерти отца. Оставалось только предположить, что Фрэнки все же рассказал родным, где я. Тогда я мог бы вернуться домой, но не вернулся. Это не значит, что я не горевал по отцу, – нет, горевал. Но домой не поехал. Послал денег, надеясь, что они помогут пережить горе, хотя уже и знал, что деньги редко помогают в самом важном.

Отправив деньги и мучимый чувством вины, я отпросился на несколько дней с работы и вернулся в прерии. Остановив машину у канавы, пока позади оседала поднятая с сухой летней дороги пыль, я разглядывал маленький дом. Каждый раз, совершая паломничество к северу от границы, я восхищался ее дикими цветами, расцвечивавшими буро-коричневое однообразие ландшафта: желтые тунбергии, люпины, лютики и шиповник, такие же, как росли вдоль дорог у нас дома.

На сей раз дверь неожиданно распахнулась, и она вышла наружу, одной рукой прикрывая глаза от солнца, а другую уперев в пояс. Я робко помахал рукой, но она не ответила. Должно быть, я выглядел довольно угрожающе: незнакомый мужик подъехал на разбитом пикапе и пялится на дом женщины, живущей вдалеке от людей. Я открыл дверцу и вышел. Она не двинулась с места.

– Простите, мэм. Не хотел вас напугать. Вы когда-то были добры ко мне, и я это запомнил. Я не замышляю ничего дурного.

– Ну, раз так, подойди поближе. Только не слишком близко. – Она стояла неподвижно как статуя, двигались только губы.

Посмотрев направо и налево на дорогу, где ни разу еще не видел ни одной машины, я перешел на другую сторону и остановился в начале проезда к дому.