Книга Сборщики ягод, страница 109 – Аманда Питерс

Кто-то остановился на дороге, подъехал поближе и спросил, все ли в порядке. Пришлось собрать остаток сил и махнуть рукой, чтобы ехали дальше, и отвернуться, чтобы не было видно дорожек слез на грязном лице и красных слюней в уголке рта. Когда звук мотора затих вдали, я медленно поднялся на четвереньки, потом встал на ноги и доковылял до пикапа. Я не повернул на дорогу к времянке, где прожил много лет, не вернулся в магазин или на склад. На этот раз меня не тянул назад гнев, зато тоска толкала вперед. Я поехал на север по Девятке, а доехав до границы, оставил машину на парковке и перешел на ту сторону пешком. Пикап принадлежал мистеру Эллису, и я не собирался его угонять. Я внес его имя в длинный список людей, которых должен молить о прощении. Когда я прошел мимо места, где Чарли испустил свой последний вздох, мне было пятьдесят шесть. Сев спиной к трассе, я смотрел на деревья, а машины проносились мимо. Некоторые сигналили, напоминая, что шоссе не место для прогулок. Когда я миновал Сент-Стивен, держа вверх большой палец и щуря глаза против солнца, кто-то наконец остановился. Я побежал вперед, к машине.

– Мне в Новую Шотландию, – выпалил я, не успев увидеть, что за рулем Бен.

– Садись. – Он потянулся назад, вытащил кожаную сумку, которую я дал ему днем, и бросил ее в меня.

– Теперь и сам можешь отдать.

Я ехал домой.

Бен едва ли произнес хоть слово, пока мы ехали через весь Нью-Брансуик и дальше по трассе через Долину. Я смотрел в окно, где зеленые леса Нью-Брансуика сменялись зелеными лесами Новой Шотландии. На границе провинций въезд в те места, которые когда-то были мне домом, охранял караул гигантских ветряков, их громадные лопасти, призрачные в сумеречном свете, кромсали небо. Когда мы наконец въехали во двор, уже поздним вечером, под ложечкой у меня сосало от голода и страха. В окне мерцал голубой экран телевизора. Я выбрался из машины и потянулся, а Бен подошел к двери и придержал ее для меня. Когда я снимал ботинки, из кухни показалась Мэй, вытирая руки кухонным полотенцем.

– Мам, ты не поверишь, тут Бен такое принес.

Повесив полотенце на спинку стула, она взяла меня за руку, слегка сжала и повела в гостиную. Ни криков, ни упреков – Мэй лишь слегка кивнула, встречая меня в доме моего детства.

– Здравствуй, мама.

Она подняла глаза, не вставая из кресла. Ее волосы побелели и поредели, так что просвечивала розовая кожа, лицо покрылось морщинами и стало похоже на сушеное яблоко. Но глаза не изменились – те же глаза, которые светились любовью, когда она выхаживала меня после болезни, утешала, когда плакал, шлепала, когда безобразничал, которые излучали гордость за меня, когда я спрятался в дупле клена, и которые говорили мне, что не моя вина в том, что пропала Рути и погиб Чарли, и которые сияли радостью, когда я женился на Коре.

– Мой Джо, вот ты и дома.

Тире наводит на меня грусть. Его простота слишком много упускает. Оно не предполагает ни сокрушительных бед, ни вдохновляющих радостей. Все извивы и повороты человеческой судьбы разглаживаются и стираются. Тире на могильном камне совершенно недостаточно. То, что вокруг, более значимо. Имя, вырезанное курсивом или солидным шрифтом. Иногда на сером граните выгравировано лицо, возвращающее умершего к жизни. Тире же – эта черточка, изображающая весь жизненный путь, – не значит ровно ничего.