Книга Сборщики ягод, страница 90 – Аманда Питерс

– За Элис. Она всегда входила в мое положение.

Леонард поднял бокал, а затем с энтузиазмом, пусть и фальшиво, исполнил (I Can’t Get No) Satisfaction, и все засмеялись. Было приятно смотреть, как они улыбаются, подпевают и поднимают бокалы, чтобы чокнуться. «За Элис!» Нашлось много желающих спеть, и каждая песня предварялась воспоминанием. За час я узнала об Элис и тете Джун больше, чем за последние сорок лет.

Мать, с другой стороны, сидела в углу, ссутулившись и обхватив обеими руками стакан, и разглядывала присутствующих. Все произошло так внезапно, что у меня даже не было возможности отреагировать, попытаться остановить ее.

– Да она же ненормальная была! – закричала мать из кабины и, со стуком поставив бокал на стол, попыталась встать. – Даже не понимаю, зачем сюда пришла. Я знаю эту женщину. – Она ткнула пальцем в увеличенную фотографию Элис на картоне, которая стояла рядом с урной во время прощания. – И ты, знаешь, тоже ненормальная. Она отняла тебя у меня и сделала ненормальной! – заорала она тете Джун.

Мать попыталась выйти из-за стола, но запнулась, зацепившись одной ногой за другую. Упав на пол, она принялась ругаться – я и не подозревала, что она знает такие слова. В баре стало тихо, слышались только жужжание и шипение караоке и заплетающийся голос матери. Она лежала на животе на липком полу, и в уголках рта пузырились слюни. Я подбежала, подхватила ее под мышки, подняла и вывела – все это время она без остановки кричала. Оглянувшись, я увидела тетю Джун в слезах – одна из подруг обнимала ее за плечи, другая держала за руку. Она выглядела обманутой и преданной. Всю жизнь она хранила тайну моей матери, а та отплатила ей самым жестоким образом.

Мать отбивалась от меня всю дорогу до отделения скорой помощи и влепила пощечину медсестре, которая пыталась ей помочь. Мне хотелось разозлиться и велеть ей вести себя прилично, но вместо этого я помогала держать ее, пока еще одна медсестра делала укол с успокаивающим. Мать порезала себе руку, когда упала, на правой стороне лица наливался синяк. Глаз заплыл и покраснел. Медсестра наложила повязки, а санитар помог мне посадить ее в машину. Я закрыла окно своей курткой, чтобы она могла прислониться головой и отдыхать.

Через неделю воскресным утром я высадила мать у церкви, где она была в безопасности и спокойна, а затем поехала в пансионат Шейди-Оукс – несмотря на невинное название, в сущности это была тюрьма для умирающих. Я нажала на маленькую резиновую кнопку, и в коридоре раздалось мерзкое жужжание. Медсестра за толстыми стеклянными дверями выглянула из-за своего стола и с таким же жужжанием и металлическим лязгом замков впустила меня внутрь. Флуоресцентные лампы светили тускло, а в воздухе стоял резкий запах мочи и дезинфицирующих средств. Коридор был выкрашен желтым. На стене висели старые акварели с загнувшимися и выпирающими в уголках из рамок краями. Мои туфли скрипели на холодном линолеуме. Оставалось только предположить, что владельцы не заботились об интерьере, поскольку обитатели все равно ничего не помнили. Здесь все дышало тоской, и чем дальше я шла по коридору, тем становилось более уныло. Первым, кого я увидела, был старик, обмякший в кресле-каталке, не то спящий, не то без сознания, с привязанными к подлокотникам руками. Я остановилась и уставилась на него.