Книга Сборщики ягод, страница 92 – Аманда Питерс

Замки лязгнули металлом, глухо прожужжал сигнал, и я покинула свою мать. Я сидела в машине и плакала, пока не защипало глаза.

* * *

В коридоре раздавалось пение пожилой дамы: «It’s a Long Way to Tipperary». Она сидела в кресле в холле, и проходящие мимо люди иногда брали ее за тонкую холодную руку. Я тоже прикоснулась к ней. Комната матери находилась в конце коридора, и я ускорила шаг. Накануне мне позвонили, хотя заезжала я регулярно. Моя мать, самая молчаливая и чопорная женщина, которую я знала в жизни, начала кричать – по большей части она выкрикивала бессмысленные слова, перемежая их ругательствами. Стала буйной. Помнила она все меньше, а незнакомые люди вокруг пугали ее все больше. Накануне она вообразила себя ребенком, которого похитили медсестры, и начала драться с ними. Когда я тихо вошла в комнату, она спала. Ее тонкие руки, лежавшие поверх одеяла, были все в черно-синих гематомах, оттого что сестрам пришлось держать ее. Я присела на край узкой койки и коснулась синяков пальцами. Ее тонкая кожа напоминала пергамент. Мать проснулась и взглянула на меня, в маленьких глазках стояла печаль. Она попыталась сесть в постели, но я уложила ее обратно на подушку.

– Я… там… Моя дочь, Норма, она знает… Я плохо соображаю, они добавляют что-то в желе.

Мать пыталась найти слова, но их словно где-то заперли. Некоторые вырывались на свободу, но все не те, что нужно. Она заплакала.

– Они ударили меня по голове, понимаешь. Они ударили меня по голове и отняли слова. Они ударили и отняли у меня слова и память.

Мать повернулась на бок, лицом к стене. И, в третий раз в жизни, я забралась к ней в постель, уткнулась лицом в шею, и мы всхлипывали и дышали в такт.

– Ш-ш, это просто сон. Я здесь, мама. Это был просто сон.

Перед тем как заснуть, она прошептала:

– Обязательно расскажи Норме, что они со мной сделали. Она обо мне позаботится.

В рамке рядом с кроватью стояли фотографии: мой портрет, где мне восемь лет, и их с отцом свадебная – черно-белая, но я знала, что платье синее, с маленькими блестками в виде колокольчиков, нашитыми по нижней кайме. Это платье провисело в шкафу всю мою жизнь. Со свадьбы никто его не носил. Я хотела надеть его на свою свадьбу, но мать не позволила. Мне обязательно нужно было купить новое платье – обязательно самое лучшее. Присев на краешек кровати, я смотрела, как плечи матери поднимаются и опускаются в такт с дыханием. Поцеловав ее в макушку с поредевшими, так что просвечивала розовая кожа, волосами, я ушла.

Теперь я уже не плачу по своим родителям. Скучаю по ним, да, но, думаю, по мере того как близкие стареют, мы отделяемся от них, как масло от воды – живущие беззаботно плавают наверху, оставляя умирающих внизу. Когда умер отец, горе было очень близко к поверхности. Я была не готова. У меня не было времени подготовиться к миру без него. После того как умерли отец и Элис, в нашей и без того небольшой семье осталось всего трое. А потом и мать начала медленно исчезать. Мы с тетей Джун быстро превращались в семью из двух человек.

В мае, в воскресенье, почти через пять месяцев после прощания с Элис, тетя Джун приехала навестить мою мать. Она так с ней и не встречалась. Видимо, ей многое нужно было простить. Но, продав свой дом за один доллар Леонарду и переехав в жилище, завещанное ей Элис, она наконец собрала в себе душевные силы для встречи. Я всегда завидовала их с матерью сестринской любви, тому, что они могли кричать друг на друга и говорить обидные слова, а потом прийти на следующий день рождения как ни в чем не бывало. Мне казалось, что мне недостает истинной, беспримесной и безоговорочной любви, которая бывает между братьями и сестрами.