Книга Яд изумрудной горгоны, страница 31 – Анастасия Логинова

Он очень надеялся сейчас, что в деле все же замешана женщина, а не революционеры.

Нассон же покачал головой:

– К сожалению, Степан Егорович, исключить отравление я никак не могу. Смерть девицы наступила в результате остановки дыхания, а дыхательные пути, меж тем, чисты, и сердце здорово.

– Нашли что-то в желудке?

– Зрите в корень. Причем, сей продукт был практически не переварен, что говорит о попадании его в организм девушки не более чем за пару часов до наступления смерти. А это значительно позже ужина.

– Какой продукт? – насторожился Кошкин.

– В отличие от вашего приятеля, я нынче хоть в чем-то могу быть уверенным, – хмыкнул Нассон. – Это кусок торта или одно пирожное. Две и три десятых унций (прим.: около 70 грамм). Бисквит с розовым масляным кремом.

– Пирожное?

– Да. Очень сомневаюсь, Степан Егорович, что нечто подобное в принципе возможно отыскать в институте, если это не принесли извне.

А у Воробьева отлегло от сердца, поскольку он никогда не слышал, чтобы революционеры использовали пирожное с розовым или каким бы то ни было другим кремом…

* * *

Доктор Нассон утверждал, будто яд находился именно в пирожном, однако пока не знал, какой именно это яд, и даже не был уверен, что происхождение его вовсе возможно определить.

Кирилл Андреевич примирительно пообещал, что навестит его позже и одолжит некоторые свои реактивы, способные помочь в поисках. А после поспешил догнать Кошкина: подручный сообщил тому, что второй доктор, чудом выживший, после операции стабилен и даже пришел в сознание.

Впрочем, «пришел в сознание» это чересчур громко сказано. Кузин до подбородка был укрыт застиранным больничным одеялом, но лицо его казалось одновременно и белее, и серее казенного полотна. Воробьев дажепосчитал нужным поднять его запястье и подсчитать пульс. Больной отреагировал не сразу и лишь слабым поворотом головы. Зато услышав, что посетители из полиции, сделал над собой усилие и первым делом спросил:

– Она жива? Девочка… Тихомирова…

– Нет, сожалею, – отозвался Кошкин.

Кузин снова пошевелил головой, теперь отворачиваясь к стене. Сомкнул веки, под которыми блеснули самые настоящие слезы.

– Это моя вина… я мог ее спасти!

Пульс тем временем едва прощупывался, а рука была холодной, что лед. Воробьев, поймав взгляд Степана Егоровича, дал понять, чтобы тот не усердствовал с допросом. С другой стороны, если не задать все вопросы сейчас, то ответов можно вовсе не услышать… Воробьев, по правде сказать, не был уверен, что больной доживет хотя бы до завтра.

– Дмитрий Данилович, – заговорил Кошкин с долей деликатности, – постарайтесь припомнить, что случилось? Это вы пригласили доктора Калинина в ваш кабинет в институте?

Кузин слабо качнул головой – отрицательно.

– Он уже был там, когда я вошел… искал в бумагах.

– Что искал?

Кузин снова покачал головой, мучительно жмурясь. Кошкин ослабил напор, но Кузин все же договорил:

– У него был револьвер. Роман приказал молчать, когда привели девочку… я не знал, что делать, не знал…

– Калинин был там один?

Кузин кивнул – но вдруг замер. Даже глаза его расширились.

– Нет… – слабо произнес он. – Сперва мне показалось, что один… но, когда я упал… после выстрела… видел юбку… там была женщина.

– Мейер? Начальница института? – резко спросил Кошкин. – Она вошла вскорости, потому как ее позвала Агафья. Ее вы видели?