Книга Яд изумрудной горгоны, страница 32 – Анастасия Логинова

Кузин снова качнул головой – отрицательно. Однако произнес неуверенно:

– Может быть… я не знаю.

На дальнейшие вопросы Кузин попросту не реагировал, и Воробьев счел необходимым скорее позвать врача. А допрос пришлось прервать.

…Вскорости Кузина увезли на вторую операцию, срочную – его врач сказал, что открылось внутреннее кровотечение. Они же с Кошкиным, прождав под дверьми почти час, нечаянно стали свидетелями одной любопытной сцены.

Уже стемнело, и больничный коридор перед операционной сделался мрачен и совершенно пуст. Они с Кошкиным маялись ожиданием в дальнем его конце, когда – по лестнице на их этаж вдруг поднялась молодая дама. Вся в черном, строгая и величественная. Без сопровождения.

Кошкин, завидев ее первым, оттолкнулсяот стены и, как завороженный, сделал несколько шагов навстречу. Она же остановилась будто бы невзначай. Ненадолго. Уже через миг продолжила путь как ни в чем не бывало – мимо их этажа вверх по лестнице. А оба они с Кошкиным так и остались недоумевать, собиралась ли дама подняться именно на их этаж, и отчего передумала?

Было в ней что-то… Кирилл Андреевич лишь единожды когда-то видел ту особу, замужнюю графиню Раскатову, после расставания с которой Кошкин все не находил себе места. Так вот, чем-то неуловимым дама напоминала именно на ее. Не чертами лица и не возрастом (эта была моложе), но статью, манерой себя держать и острым ощущением опасности, которыми от нее веяло. Если бы Воробьев верил в рок, то назвал бы обеих этих дам роковыми. Да и темные волосы с зелеными глазами делали их похожими. Недаром Степан Егорович, как на привязи, тотчас направился следом, и даже на этаж выше поднялся. Однако загадочной дамы, по его словам, и след простыл.

На Габи, к слову, она тоже чем-то походила, оттого Воробьев и робел в ее присутствии…

Хорошо, что Сашенька совсем не такая.

Днем здание и территорию Павловского женского сиротского института удалось рассмотреть лучше, и впечатление они произвели уже другое. Было здесь удивительно спокойно и тихо, будто многочисленные обитательницы спали мирно да беспробудно, а в саду, огороженном кованым решетчатым забором, разве что птицы щебетали под шум фонтана.

Ворота, что выходили прямо на Знаменскую улицу, отпер для Кошкина дневной сторож и попросил обождать, пока он приведет товарища – того, кто присматривал за территорией прошлой ночью.

Кошкин же воспользовался случаем и прошелся, огибая желто-красное здание, надеясь поглядеть на окна лазарета днем. Впрочем, ничем особенным они не отличались – разве что, свет сейчас не горел.

А еще заметил, что территория вовсе не была таким уж сонным царством: отсюда можно было увидеть, как в глубине сада расположились с мольбертами и красками воспитанницы в своих темно-зеленых юбках и белых передниках. Темно-зеленый считался их цветом – немудрено, потому как в Павловском институте воспитывались преимущественно дочери военных офицеров. Ну а самих девушек в обиходе называли «павлушами».

Подходить Кошкин не стал, хоть и выловил взглядом несколько знакомых лиц.

К тому же его окликнул сторож, вышедший в сад из своей будки.

– Я уж все рассказал, ваше благородие, как было, так и рассказал…

Средних лет мужичок, строгий и, по всему видно, что добросовестный, мял в руках шапку и смотрел на Кошкина исподлобья. Допрашивал его вчера Костенко и ничего любопытного не узнал, кроме одной детали.