Книга Яд изумрудной горгоны, страница 39 – Анастасия Логинова

– А она не против в горничные-то пойти? – уточнил с сомнением Кошкин.

– Откуда ж мне знать? Она молчит все, как немая, а ежели и заговорит, то по-ненашему щебечет, я ни слова не разберу.

Кошкин не ответил, ибо не знал, что отвечать. А хозяйка, расставив посуду, столь же невозмутимо объявила:

– Жалованья ей и по четыре рубля хватит – работы у вас, Степан Егорыч, немного. А коли ей не понравится чего – соберет вещички, да и уйдет. Лишь бы лишнего не прихватила… а то вы, Кирилл Андреевич, любите бумажник да часы где попало бросать.

С тем и ушла.

Воробьев же, услышав свое имя, очнулся, но о чем идет речь, не сообразил.

– Строгая у меня хозяйка, Кирилл Андреевич, – хмыкнул Кошкин, когда дверь закрылась. Попытался пошутить: – не вступись я, мой друг, она бы и вас мигом в дворники определила. По-вашему, наша гостья похожа на горничную?

Но вопроса Воробьев как будто не расслышал. Он оскорбился:

– Меня – в дворники? Право, это все равно, что микроскопом забивать гвозди… к слову, Степан Егорович,мне очень не хватает для работы моего микроскопа. Вы еще в прошлый четверг обещали…

– Раз обещал – значит, заеду к вашей жене и заберу микроскоп.

Как бывало часто, Кошкин мгновенно пожалел, что ему удалось все же разговорить Кирилла Андреевича. Ибо тот с выедающей мозг дотошностью уточнил:

– А когда именно вы заедете?

– До конца недели.

– Вы все время говорите, что до конца недели, но всякий раз забываете! Он мне нужен! А сам я не могу разговаривать с Раисой, вы же понимаете!

– Я вас понимаю… ей-богу заберу, как только найду время.

И правда – это обстоятельство было чуть ли ни единственным, в котором Кошкин отлично понимал Воробьева и всецело поддерживал. Он сам пережил тяжкий разрыв и знал, что скорее в окно выпрыгнет, чем добровольно согласится находить с той женщиной в одной комнате.

Хоть и разные у них с Воробьевым ситуации – суть одна. Те, которых они любили и с кем рассчитывали прожить жизнь, предпочли им других мужчин. Раиса, жена Воробьева, ввязалась в пошлый адюльтер и хотела развода. Слава Богу, Воробьев хотел того же, да и сам был теперь влюблен в другую девушку – поистине замечательное создание. А Кошкин… женщина, которую он любил, была замужем и, по правде сказать, никогда ему не принадлежала. Она металась некоторое время, изводя и себя, и его, и бедолагу-мужа, который ее милостью едва не пустил себе пулю в лоб… И, в конце концов, она выбрала именно мужа.

Сперва Кошкин оправдывал ее как мог. Ее жалел, а клял судьбу и обстоятельства. Надеялся на что-то – долго надеялся. А потом возненавидел горячо и яростно. Страстно желал, чтобы она раскаялась в своем выборе, явилась на порог с мольбами о прощении… ох, с каким бы удовольствием он тогда отказал ей! Прогнал бы прочь и велел возвращаться к мужу!

После ему стало казаться, что он и это пережил и теперь вполне искренне желал ей счастья… покуда прошлым вечером не увидел в коридоре госпиталя ту даму в черном. Разумеется, это была незнакомка. Если она и похожа на бывшую возлюбленную Кошкина, то разве что статью и жгучим взглядом. И все же он пошел за ней, как телок на привязи…

А будь это и впрямь она– кто знает, что бы он выкинул? Неужто не прогнал бы к мужу, а принял снова?.. Проверять не хотелось. Не дай Бог. Потому и Воробьева в его нежелании видеться с почти что бывшей супругой искренне понимал.