Книга Яд изумрудной горгоны, страница 38 – Анастасия Логинова

– Столичного?

– Этого лавочник не запомнил: мол, не разбирается.

– Едва ли эта деталь чем-то поможет, – невесело отозвался Кошкин. – У юнкеров отпуска с первого апреля, их нынче в Петербурге тьма тьмущая – и городских, и в гости приехавших. Даже если мы в училище наведаемся – поди отыщи того самого. Со светлыми волосами и веснушками…

Да и тайный роман между барышней-институткой и юнкером – не самая большая редкость. Кошкин даже приуныл, что их с Воробьевым «интуиция» их обоих подвела.

– А фотокарточки показывали? – спросил он. – Узнал лавочник кого-то?

Фотокарточки некоторых из фигурантов всеми правдами и неправдами раздобыл Костенко нынче в первой половине дня. Отыскался общий снимок воспитанниц, на котором запечатлены, в том числе, все девушки-свидетельницы; нашлись парадные карточки Мейер, попечителя Раевского и даже членов семьи генерала Тихомирова. Увы, не мог Кошкин исключить версию, что новая мачеха, к примеру, захотела избавиться от падчерицы Бог знает из каких соображений. А еще удалось одолжить у Агафьи Сизовой карточку ее любимой тетушки, той самой, что носила пироги.

Кошкин не очень-то рассчитывал на эти снимки – но Кирилл Андреевич, взглянув на него со значением, явно собрался сообщить что-то интересное.

– Девиц – увы, нет, – вкрадчиво произнес он, – на общей фотокарточке воспитанниц лица совсем уж плохо видны… но лавочник говорит, барышни из института часто забегают и тайком скупают сладкое. В тот день тоже были, но на снимке он тех самых не узнал.

– А кого узнал? – поторопил Кошкин.

– Одна из взрослых дам показалась ему знакомой…

– Мейер? – выпалил Кошкин.

– Нет, другая.

Оба они остановились среди улицы, и Воробьев, будто нарочно подогревая интерес, медленно стал перебирать ворох карточек, одолженных Кошкиным. Предъявил одну.

Родная тетушка по матери Агафьи Сизовой. Та, которую Мейер высокомерно назвала мещанкой с дурным воспитанием. Кошкин не знал имени этой женщины, но теперь с возросшимлюбопытством рассматривал изображение.

Карточка была сделана в фотоателье, и дама на ней чуть приобнимала за плечо свою племянницу. Женщине на вид за тридцать – миловидна, одета просто, но со вкусом и смотрела с глянцевого картона вполне скромно и дружелюбно.

– Она была в кондитерской тридцатого апреля? – уточнил Кошкин хмурясь.

– Или около того. Говорит, что видел ее вот-вот, но точной даты не назвал. Что купила – увы, не помнит.

– Не густо… – протянул Кошкин.

И все же Агафью Сизову определенно следовало допросить еще раз. Юношу этого поди отыщи… а тетушка девицы Сизовой определенно была в той самой кондитерской, и игнорировать сей факт невозможно!

* * *

Ужинал Кошкин дома, на Фурштатской, в компании оного лишь Воробьева – молчаливого сейчас и глубоко погруженного в собственные мысли. Думал, быть может, о новой статье или о чем-то еще, но вывести его на разговор было решительно невозможно. Кошкин по опыту знал. Сам же он от столь тихих вечеров давно отвык, а потому, едва в столовую переменить посуду заглянула Серафима Никитична, домашняя хозяйка, тотчас спросил:

– Где же наша гостья? Я ведь просил вас позвать ее к ужину.

– Не гостья она, а горничная, – невозмутимо отозвалась женщина, расставляя чайные пары. – Нечего ей здесь делать. А в кухне поела уже – не бойтесь, не отощает.