Онлайн книга «Яд изумрудной горгоны»
|
Поколебавшись, Кошкин вернулся из передней в коридор, а потом заглянул на кухню, желая с девицей переговорить лично – уж как получится. * * * Габи – имя выведал Воробьев, хотя Кошкину оно ни о чем не говорило – стояла к дверям спиной и мыла посуду. Услышала шаги не сразу, но как услышала, то ахнула испуганно и обернулась, едва не разбив очередную тарелку. – Тихо, тихо… – успокоил Кошкин, как мог. Она жалась к стене и смотрела на него полными ужаса глазами, прямо как в то утро в полицейском экипаже. Дабы не пугать еще больше, Кошкин сел на дальний от нее табурет и рукой указал на тот, что ближе к ней. Попросил: – Сядь. Она, будто бы поняла, оглянулась и нерешительно присела на самый краешек. Продолжала смотреть испуганно, во все глаза, и нервно теребила манжету на платье. – Une belle robe (Красивое платье (фр.)), – вдруг похвалил Кошкин – на французском, надеясь все-таки найти общий язык. – Vous l'avez cousue vous-meme?(Вы сами шили? (фр.)) Французский Кошкин учил в сознательном возрасте, но, кажется, преуспел. Его произношение вполне хвалили. Но девушка не отреагировала. Разве что ужаса в ее глазах стало чуточку меньше, и она морщила лоб, будто бы пытаясь разобрать услышанное. – Выходит, французского ты не знаешь… – вернулся Кошкин к родному языку. – Досадно. Я и впрямь хотел сделать комплимент, потому как платье прекрасно сшитои… – он сделал над собой усилие, чтобы тон его голоса и выражение лица были непроницаемы. После чего договорил: – и сидит на твоих формах превосходно. К слову, сами формы, пожалуй, даже лучше платья. И жадно ждал реакции. Которой, впрочем, не последовало. Ни стыдливого румянца на щеках, ни мелькнувшего холода во взгляде, ни других попыток оскорбиться. Намеков, что слова она сочла приятными, впрочем, тоже не было – хотя известная категория девушек непременно сочла бы. Похоже, Серафима Никитична не права: либо эта девица – гениальная актриса, либо и впрямь русского языка не знает. Осознав последнее, Кошкин сам устыдился за сказанную скабрезность. Неловко кашлянул и спросил теперь на немецком: – Heißt du Gaby? Sprichst du Deutsch? (Тебя зовут Габи? Ты говоришь по-немецки? (нем.)) На немецкий Кошкин и впрямь очень надеялся. Если Габи и впрямь из Европы – а Кошкин это предполагал – то немецкий, как один из самых популярных, она обязана пусть и не знать, то хоть понимать отчасти… И в глазах девушки действительно как будто мелькнуло узнавание. Она несмело улыбнулась и несколько раз кивнула: – Габи, Габи! Но, кажется, узнала лишь свое имя… Кошкин призадумался и того сильней. Мучить ее языками он больше не стал (потому как французским и немецким его познания и ограничивались). Но перед уходом решил проверить еще кое-что. Снял с шеи нательный крест на цепочке и положил на стол рядом с Габи. И, прежде чем поднять на Кошкина вопросительный непонимающий взгляд, девушка быстро, будто машинально, перекрестилась. Слева направо, как католики или лютеране. Девушка была ходячей загадкой, которую, разумеется, хотелось разгадать. По своим источникам Кошкин уже и так и эдак пытался вызнать – не пропадала ли где в столице чужеземка? Но никаких подобных пропаж не обнаружил. Последним, отчаянным шагом было бы обратиться к графу Шувалову… Платон Алексеевич славился тем, что знает все и обо всех в столице, и чужеземка без родных, без документов, ни слова не знающая по-русски уж точно его бы заинтересовала. Вот только Кошкин помнил, с каким отчаянием девушка просила его молчать о ней… и пока что рассчитывал разобраться сам. |