Онлайн книга «Яд изумрудной горгоны»
|
– Не сомневаюсь, – невольно рассмеялся Кошкин. – Вы молодец, Люба. Где вы этому научились? Люба отвечать как будто не хотела. Пригладила волосы, снова села на борт фонтана, аккуратно расправила складки на юбке. Глядя в воду, все-таки призналась: – Я совсем плохо помню маменьку… но она часто водила меня на выступление цирковых артистов. Мне это нравилось весьма. Они так прыгали, Степан Егорович, так высоко и ловко! Видели бы вы! А впрочем, вы конечно же видели – вы ведь не заперты в четырех стенах. – В стенах или нет, но выступлений цирковых артистов я уж давным-давно не видел… – невесело усмехнулся Кошкин. – Да и вы, как выяснилось, не особенно заперты. Часто вы, Люба, или ваши подруги выбираетесь на подобные… promenades au clair de lune (прогулки под луной (фр.) Люба дернулась, вскинула на него серьезный взгляд: – Сплетничать я не стану, – заявила она однозначно. – Моим подругам это может навредить. – А Феодосия? Увы, ей уже ничто не навредит. Был у нее возлюбленный, которому она назначала свидания? Я ведь не любопытства ради спрашиваю… Люба наклонила голову ниже, и Кошкин уж думал, она смолчит. Но девушка все-таки заговорила. – Не понимаю, как это поможет следствию, – вздохнула она, – но у Фенечки и впрямь имелись чувства… к доктору Калинину. Фенечке нравилось, как он говорит, как смотрит, нравились его глаза и нос… Роман Алексеевич и правда весьма привлекателен внешне – в него не одна лишь Фенечка была влюблена. Даже госпожаМейер… аж краснела от удовольствия, когда он сам с нею заговаривал. Кошкин насторожился. Версия, что юноша с пирожным навещал именно Фенечку, отпала окончательно. И все же сведения могли оказаться важными. Девица умирает в один день со своим возлюбленным – шекспировская драма, ей-богу. – А что же Роман Алексеевич? Отвечал взаимностью? – спросил он. Тотчас уточнил: – Фенечке. Или кому-то другому… – По поводу других не знаю, – упрямо свела брови Люба. – Но Фенечка ведь совсем дитя, а взрослые мужчины, вроде Романа Алексеевича, редко смотрят на таких, как мы… Она подняла на Кошкина робкий взгляд, от которого ему стало уж совсем не по себе. Договорила: – …и разумеется, Фенечка никогда не призналась бы ему. Она лишь шепотом могла об этом говорить, и только мне. Едва ли кто-то еще знал. Поэтому я прошу вас, Степан Егорович, молчать об услышанном… да и вовсе о нашей встрече молчать. – Разумеется… – поторопился уверить Кошкин. И не мог не спросить прямо: – Люба, за что все же уволили Романа Алексеевича? Ведь его именно уволили, прогнали – он не сам ушел? – Я не знаю, – упрямо покачала она головой и отвела взгляд. – Ей-богу не знаю. Мы всего лишь воспитанницы, нам никто ничего не объяснял. Просто однажды стало очевидно, что доктор Калинин в институте больше не появляется, а вместо него – Кузин. Вот и все… Головы Люба больше и не подняла, не давая Кошкину даже шанса, даже по глазам ее прочесть – лжет она или говорит правду. С одной стороны, было неуместно и нелепо подозревать институтскую барышню в откровенной лжи. Но с другой – Люба Старицкая вовсе не выглядела простой скромной девушкой. Хоть и очень хотела ею казаться. Кошкин в самом деле не знал, чего от нее ждать, и стоит ли верить хоть слову. И это, признаться, начинало злить. |