Книга Яд изумрудной горгоны, страница 46 – Анастасия Логинова

– Действительно славно, что у вас есть я. А вот у меня нет моего микроскопа, хотя именно для таких случаев, Степан Егорович, он мне и необходим!

– Будет вам микроскоп – завтра же! – отмахнулся Кошкин. – А сейчас можете что-то сказать? Что было внутри? Духи, лекарство?

– Нет, едва ли духи… хотя флакон, без сомнений, похож на дамский аксессуар.

Может, это и было опрометчиво, но Кирилл Андреевич откупорил крышку и, потянув носом, попытался уловить хотя бы отголоски парфюмерных ароматов. Но их не было. Разве что едва уловимый сладковато-кислый запах – не похожий также и на лекарство.

Воробьев догадывался, что обещание относительно микроскопа Кошкин снова не выполнит, но тратить сейчас время на пустые упреки не хотелось. Сперва он отыскал лупу помощнее, тщательно протер стекла очков и попросил принести больше света. Шпателем поддел «змейку» на флаконе, чуть надавил, изучая и рассматривая. Также поступил с «изумрудами». Хмыкнул.

– Это не изумруды. Это вообще не камни, если хотите знать – это эмаль зеленого цвета… Но сделано весьма искусно. А относительно металла пока могу сказать лишь, что, кажется, это настоящее золото. Причем декоративныйэлемент не цельнолитой, это чеканка с чернением.

Кошкин выслушал недоверчиво:

– Кажется? Простите, но я в первый раз служу это слово в вашем лексиконе. Вы не уверены точно?

– Как я могу быть уверенным без моего микроскопа и реактивов? Чемодан с самыми необходимыми химикатами я, разумеется, захватил, уезжая от Раисы, и попытаюсь поработать с ними. Но мне нужны остальные. Я дам вам список… где же он?

Кирилл Андреевич покрутил головой, удивляясь, почему блокнот с его записями не лежит как всегда на столе, по правую руку от рабочего пространства. Блокнот обнаружился почему-то по левую руку. Воробьев нахмурился:

– Серафима Никитична развела невообразимый беспорядок в моих бумагах! Невозможно работать!

– Серафима Никитична никогда не прикасается к бумагам – она знает, у кого служит.

Кошкин тоже нахмурился, отошел и тихо выглянул за дверь кабинета. Прикрыл ее еще плотнее.

– Тогда, должно быть, это Габи переложила… – пробормотал Воробьев. – Надо ее тоже предупредить.

– Если сумеете развязать ей язык – непременно предупредите. А пока что поосторожней с этой девушкой, Кирилл… – негромко попросил Кошки. – Право, сдается мне, я еще успею пожалеть, что привез ее в этот дом.

Воробьев искренне удивился:

– Полагаете, Габи нарочно брала мой блокнот? Она ведь не понимает по-русски! Да нет, думаю, она лишь прибирала здесь и по незнанию переложила. Признаюсь, я был прежде несправедлив к ней, а она очень и очень милая девушка. Такая заботливая. Представьте, вчера, как вы ушли, она додумалась принести мне подогретого молока.

– Очень мило, – хмыкнул Кошкин. – Неужто вы работали так поздно: я думал, вы отправились спать, как я ушел, а не в кабинет.

Воробьев лишь пожал плечами:

– Я и отправился спать. Она принесла мне молока в спальню, а не в кабинет. А после мы даже сумели немного поговорить: ей захотелось посмотреть на небесные светила, и я стал объяснять, как ориентироваться по звездам, если она вдруг окажется без компаса в лесу, скажем… или в море. Что вы на меня так смотрите, Степан Егорович? Я и впрямь отыщу дорогу из леса по звездам… если, конечно, придется.