Онлайн книга «Яд изумрудной горгоны»
|
Люба понятливо кивнула: – Тогда тем более хорошо, что я застала вас сегодня. Чувствовала, что вы заглянете еще хотя бы раз. Я хотела поговорить с вами… это важно. Это по поводу того флакона, – она подняла на него глаза и горячо и искренне заверила. – Я в самом деле видела его! Право, не знаю, имеет ли он отношение к смерти Фенечки – но вдруг имеет? Тем более, если, вы говорите, он пропал вскорости… Кошкину очень не хотелось подозревать эту девушку во лжи, но факты… – Люба, – сказал он серьезней, – этот флакон больше никто не видел, кроме вас. Разве может такое быть? Но девушка упрямо свела брови: – Они просто не обратили внимания! И Нина, и Агафья ничего не видят дальше собственного носа! И Анна Генриховна – ей вовсе было не до того. Быть может, я ошиблась, и флакон стоял не на подоконнике, а в другом месте, но он там был! С теми словами девушка решительно спустилась на несколько ступенек к нему и, смело глядя в глаза, вложила в руку Кошкину нечто, оказавшееся листком бумаги, свернутым вчетверо. А после сразу убежала наверх. Кошкин, снова оглядевшись, убедившись, что один в вестибюле, осторожно развернул листок. На нем акварелью и весьма искусно был нарисован хрустальный флакон. Пузатый, круглый, с узким горлышком, вокруг которого была обвита золотая змея. Словом, все, как рассказывала Люба прежде… Разве что глаза у нарисованной змеи были ярко-зеленые, словно изумрудные. И, конечно, Кошкин не мог не заметить надпись в углу листа, выведенную чернилами очень старательно и аккуратно. На французском. Это относилось уже не к флакону – это была записка для Кошкина. «Я буду ждать вас сегодня, когда стемнеет, у забора напротив липовой аллеи. Пожалуйста, приходите!» Глава 11. Дела сердечные Воробьев дожидался на противоположной стороне улицы, щурясь майскому солнцу и явно наслаждаясь погожим по-летнему жарким днем. Кошкин скорее перебежал дорогу и в последний раз оглянулся на Павловский институт, на высокий, в полтора его роста забор, на крепко запертые ворота. Однако вдоль забора кое-где встречались высокие деревья с мощными по виду стволами, мусорные урны, скамейки… словом, сторож прав, и перелезть ничего не стоит. Другое дело, смог бы это сделать человек неподготовленный или вовсе девица? В задумчивости Кошкин спросил у товарища: – Кирилл Андреевич, вот вы, к примеру, смогли бы через сей забор перелезть? – Перелезть? – Если Воробьев и был застигнут врасплох, то ненадолго. Деловито оценил забор взглядом и обдуманно ответил: – коли пришлось бы, то, пожалуй, да… А вы зачем спрашиваете? Воробьев вдруг нахмурился и взглянул на него куда строже. Увидел в руках сложенный лист с куском текста на французском и истолковал все по-своему. Выговорил запальчиво и едко: – Как вам только не стыдно, Степан Егорович! Право слово, уж лучше бордели… – Да нет же, нет, я не потому интересуюсь! – невольно стал оправдываться Кошкин и, кажется, снова покраснел. Скорее убрал рисунок в карман – но Воробьева было уже не остановить. Тем более Кошкин и в самом деле не мог пообещать, что ему не придется через сей забор лезть: девица Старицкая явно хотела рассказать ему что-то… а иного способа им поговорить тет-а-тет, кроме как воспользоваться ее приглашением, Кошкин не видел. А потому пришлось выслушивать порцию отчасти уместных упеков, прежде чем Кошкин сумел вставить хоть слово и сказать, наконец: |