Книга Яд изумрудной горгоны, страница 57 – Анастасия Логинова

Кроме, разве что, Юшиной. Столько протеста было в ее направленном в пространство взгляде, столько холодной готовности к борьбе, что Кошкин невольно начал представлять ее, угощающую подругу пирожным с ядом… Но тотчас одернул себя, напоминая, что это лишь невинный ребенок, и если и сделала она нечто подобное, то не иначе как под влиянием взрослых.

– Вы присаживайтесь, девушки… – спохватился он.

– Постоят! – перебила его Мейер.

Она и сама поднялась из-за стола, обогнула его и медленно прошлась перед воспитанницами, цепко вглядываясь в лицо каждой. Как прапорщик на плацу, ей-богу. Убийство генеральской дочери – это происшествие куда более резонансное, чем убийство доктора – и все это случилось в подвластном ей заведении. Конечно, Мейер была зла и полна решимости разобраться во всем сейчас же. Взглянув на ее лицо, Кошкин даже подумал, что у нее это даже может получиться: как-никак начальница института знала подход к своим подопечным лучше него. Потому Кошкин пожал плечами, отошел к стене и решил ей не мешать.

– Вы должны признаться, барышни. Сейчас же во всем признаться, если не хотите последствий! – Голоса Мейер не повышала, но даже Кошкин невольно повел плечами, припоминая интонации графа Шувалова. – Одной из вас принесли пирожное накануне известных событий! В этом пирожном был яд, убивший вашу подругу, Феодосию Тихомирову! Мне нужно знать, кто из вас получил это пирожное!

– Фенечку отравили?! – ахнула Люба Старицкая и очень правдоподобно начала заваливаться в обморок – но не на пол, а на плечо стоявшей рядом Агафьи.

Потерять сознание ей не позволил окрик Мейер:

– Не паясничайте, Старицкая, встаньте ровно! Сизова, и вы тоже! Юшина, немедленно прекратите грызть ногти – это отвратительно!

Изображала Люба обморок или нет, но она и правда была сейчас бледнееполотна, а из глаз градом катились слезы. Впрочем, с нежных ее губ срывались явно заученные фразы:

– Я не видела никакого пирожного, Анна Генриховна… клянусь памятью отца и матери, что не видела… Я и вовсе не люблю сладкое: даже когда на праздник пироги полагаются, то, по обыкновению, отдаю их младшим девочкам… Да и некому мне приносить гостиницы – я ведь сирота, одна-одинешенька в целом мире, вы же знаете, Анна Генриховна…

Артистические ее таланты напомнили сейчас Кошкину повадки другой девицы, тоже причастной к истории с флаконом. А оттого ничего, кроме резкого отторжения не вызвали.

– Пирожное не обязательно принес родственник, – холодно прокомментировал Кошкин.

– Я не понимаю, о чем вы говорите! Памятью отца и матери клянусь… – со всей искренностью изумилась в ответ Люба.

– Хорошо, будет-будет вам, Люба! – остановила поток ее клятв Мейер, кажется, поверив. И направила свой колючий взгляд теперь на Агафью. – Ну а вы, Сизова?

– А что сразу Сизова?! – возмутилась та. – Ну да, люблю я сласти – а кто не любит? И порцией своей делиться не стану! Еще чего! Только мне, Анна Генриховна, пирожных-то никто не носит! Пироги домашние теть-Маруся носит да печенье самое дешевое. А чтоб пирожное, да еще и с розовым кремом – баловство это!..

– Отчего вы вдруг заговорили о розовом креме? – снова напомнил о себе Кошкин. – Ведь Анна Генриховна не сказала, о каким именно пирожном идет речь.

Агафья, пойманная врасплох, в растерянности открыла рот – но оправдываться также складно и ловко, как ее подруга явно не умела.