Книга Яд изумрудной горгоны, страница 82 – Анастасия Логинова

– Знаете, что любопытно? В шприце у Кузина находился нитроглицерин… а этот препарат, хоть он и неплохо купирует симптомы «грудной жабы», такие как удушье и тяжесть в грудной клетке, но, прямо скажем, нечасто используется в медицине. Препарат дорогой, да и обходиться с ним надобно осторожно: стоит лишь немного ошибиться в дозировке… А у Кузина бутылек стоял наготове– прямо на процедурном столике, судя по вашим словам.

– Да, это так, – согласился Кошкин в задумчивости. – Будто Кузин нарочно ждал пациента с такими симптомами…

– А главное – знал, как спасти! Что не удивительно: во время нахождения его на посту главного доктора внезапные приступы «грудной жабы» случались несколько раз – согласно вами же добытым сведениям. А два приступа даже окончились смертью, как с Тихомировой.

– Да, но первый случай был еще при Калинине. С девицей Евдокией Морозовой – но тогда ее спас тоже Кузин. – И Кошкин сам же пришел к выводу: – думаю, следует навестить доктора Кузина еще раз. Он покамест в госпитале, но, судя по донесениям, вполне оправился и даже порывался уйти…

* * *

Кошкин совершенно не возражал, чтобы Воробьев отправился в госпиталь с ним. Хотел бы Кирилл Андреевич думать, что приятелю необходим его холодный рассудок и ясный ум… но, скорее, тот побоялся, что, останься Воробьев без присмотра, тотчас помчался бы в «Пале-рояль», дабы вызвать Сашеньку на откровенный разговор. И, сказать по правде, так бы оно и было.

А работа же – лучшее лекарство от дурных мыслей!

Кузин, Дмитрий Данилович, выглядел куда лучше, чем во время предыдущего их визита. Вид его вполне можно было бы назвать цветущим: на крепких щеках играл румянец, взгляд за толстыми стеклами очков был живым и осмысленным, и он с большим аппетитом пил чай с ватрушками прямо на больничной койке, когда они с Кошкиным вошли.

– Я совершенно здоров, ей-богу! Ума не приложу, отчего доктора меня здесь держат! Лишь место занимаю – а места я занимаю много, как вы успели заметить…

Кузин явно намекал на свои немалые габариты и даже попытался улыбнуться. Настроение у него нынче тоже было неплохое, судя по всему.

– Да и работы в лазарете полно – как-никак Павловский институт без доктора теперь…

– Ваши врачи опасаются, что рана откроется вновь, как бывало уже дважды, – ответил ему Воробьев, который до того успел переговорить с докторами. – Пулевая рана заживает плохо, швы постоянно воспаляются…

– Да… – нехотя признал Кузин и даже отложил недоеденную ватрушку, – я все это слышал, но чувствуя я себя прекрасно! А швы сумел бы обработать и сам. Быть может, вы поговорите с докторами, Кирилл Андреевич, чтобы меня скорее отпустили?

Воробьев ответил уклончиво:

– Попытаюсь.

– Я тоже рад, что вам лучше, –присоединился к разговору и Кошкин. Впрочем, сразу перешел к главному: – а вас ведь навещали, покуда вы были без сознания… думаю, и та посетительница ваша была бы рада узнать о вашем здравии.

– Какая еще посетительница? – Кузин даже усмехнулся. – У меня ведь нет никого в Петербурге – матушка далеко. Мне и рассчитывать-то в столице не на кого, кроме себя самого.

Кошкин изобразил удивление:

– А ватрушки, позвольте, от кого? Разве не от матушки?

– Нет-нет – это Марья Гавриловна меня навестила утром, сестра лазаретная.

– Та самая, которая сказалась больной в ночь, когда все случилось?