Книга Вольтанутая. От нашего мира - вашему, страница 14 – Вера Платонова

— Пррришлая, — говорит один. — Садись.

— А еслия… — начинаю я, но меня уже подхватывают под локти.

Усаживают сверху на жёсткое кожаное сиденье, плотно застёгивают ремни.

Мокрица подо мной шевелится. Я инстинктивно вцепляюсь в край упряжи.

— Тихо, — предупреждает гхарр, усаживаясь на переднее водительское место. — Дёррргаться не любит.

— Я вообще тоже не люблю дёргаться, — честно сообщаю я.

Шептуна тем временем усаживают на отдельную мокрицу. Его паланкин крепят специальными пристёжками. Он полулежит, прикрыв глаза, и выглядит так, будто собирается помирать, а не жениться.

— Едем, — слабо машет он ладонью.

Гхарры-наездники тычут мокриц кротиками в шею.

И мы едем.

Сначала медленно, с раскачкой. Потом быстрее. Лапы мокриц переставляются ритмично, панцири поскрипывают, хвосты режут воздух. Земля уходит вниз, потом снова поднимается. Я подпрыгиваю, прикусываю язык и решаю больше не разговаривать.

Ветер свистит в ушах. Фиолетовые ёлки проносятся мимо, сливаясь в полосы. Иногда мокрицы карабкаются по камням, и тогда кажется, что мы вот-вот опрокинемся, но нет — они держатся уверенно, как будто рождены для этого.

Я оглядываюсь назад.

Поселения долгобородов уже не видно.

Только снег, холмы и небо без светил.

Впереди между скал начинает проступать тёмный исполинский силуэт.

Зубастый и угрожающий.

Замок приближается.

И мне так не нравится, что он становится всё больше.

«Ну что, Настя, — думаю я, вжимаясь в седло. — Вот и приехала. Станция конечная».

Ну Кадонис, ну подставщик! Его бы да на огромную мокрицу усадить, пусть поскачет! Сидит у себя там в кабинетишке и в зуб не дует!

Замок гхарров вблизи кажется чудовищным исполином, навевающим лишь мрачные мысли. Погонщики останавливают скакунов, меня отстёгивают от седла, помогая спешиться. Мокрицы, шелестя сегментами, растворяются в круглых чёрных норах, ведущих в недра земли.

Я осматриваюсь. Здесь меньше снега, много островков, покрытых низкими тёмно-зелёными щетинистыми кустарниками, ползущими в стороны.

— Иди! — тычет меня в спину гхарр, вынуждая сделать два торопливых шага вперёд. — Тебя велено к оррригине вести.

Стражники с усилием открывают тяжёлые двери, как будто раскрывая пасть монстра. Первым внутрь заносят Шептуна, затем ведут меня, остальные идут позади.

Внутри замка темно и тесно. Коридоры узкие, иной раз я могу достать руками от стены до стены, если встану посередине, будто их не строили, а выдалбливали прямо в камне. Поверхности тёплые на ощупь и местами влажные. Свет дают редкие чаши с тусклым синеватым пламенем, от которого лица выглядят серыми и уставшими.

Ощутимо тянет сыростью.

По коридорам почти бесшумно и деловито двигаются женщины-гхаррки. Большинство из них одеты в простые тёмные накидки без украшений. Они держатся поодаль, опускают глаза и быстро расступаются, пропуская мужчин. Лица у них полностью укрыты синей краской, почему-то мне от этого становится неприятно, как будто кожа под этим слоем обязательно должна зудеть.

Вообще, гхарры отличаются от долгобородов невысоким ростом и менее крепким сложением. Женщины здесь ниже меня не меньше, чем на голову.

Мы следуем дальше ходом, который ведёт наверх, на следующий ярус замка. Здесь нет ступеней, просто резкий подъём в горку. Наконец, останавливаемся перед дверью, увитой зелёными лианами с бело-розовыми цветочками. Эта дверь здесь выглядит слишком чужеродно и даже как-то ненатурально. Чуть выше ручки к ней прибита блестящая пластинка из какого-то местного металла, гхарр легко барабанит подушечками пальцев по пластине, и я слышу, как в комнате за дверью раздаются громкие щелчки.