Книга Просто конец света, страница 79 – Анна Кавалли

Әни спит. Седые волосы разметались по подушке – не волосы, а серебряные заколдованные нити, совсем как в сказке тети Айнуры. Там мальчик зимой убегает от злого отчима в лес, теряется и почти замерзает заживо, как вдруг видит белого волка. Волк говорит с ним человеческим голосом, утешает и дает заколдованный клубок ниток. Стоит бросить его на землю, как клубок начнет разматываться сам собой и выведет заплутавшего путника к еде и крову.

Тетя говорила, что этот волк – Ак Бүре. Что раз во мне течет его кровь, я тоже могу попросить о помощи, если заблужусь, – и мне обязательно помогут. Жаль, что это всего лишь сказка.

– Таныч йокы, – шепчу в темноту. – То есть тыныч йокы 24.

Татарский я начал забывать, когда әни стала терять связь с реальностью. Кажется, это было так давно. После переезда в Москву мы придумали, что татарский – наш секретный язык, только наш. Мне нравилось обманывать себя и убеждать, что никто, кроме әни и меня, его не знает, ведь на нем со мной говорила только она. Биологический бесился, называл нас обоих «нерусскими», обещал выбить из меня «эту придурь», твердил, чтобы мы его не позорили «всякой тарабарщиной».

Әни спит – теперь она точно не проснется до утра, как ни буди. Улыбается во сне. Выглядит почти счастливой. Что станет с әни, если меня правда посадят? Что с ней сделает биологический? Черт, почему я вообще оказался в этом дерьме?

Впрочем, ответ очевиден. Джен – вот почему. Если бы она не сделала то, что сделала, если бы она не встретилась с Катей в тот вечер, если бы… Словом, все было бы иначе. Хочется выть, рычать от злости, пойти к Джен. Накричать, высказать все, что накипело. Хочется забрать байк из гаража – назло биологическому, – взять әни и уехать в Казань, к тете, – и никогда, никогда, никогда больше с Джен не встречаться.

Наваждение проходит быстро, как по щелчку. Злость выгорает в едкую горечь стыда. Джен не виновата. В сущности, Катя погибла из-за меня. Я подвел и Джен, и әни, и Керу.

«Что вы чувствуете? Что чувствуете? Что?»

– Мой сын любит животных, он добрый мальчик, он бы никогда – слышите?! – никогда никому не причинил бы зла, тем более птенчикам! Правда, Юрочка?

В кабинете директрисы было душно и пахло чаем с медом – такой делают обычно, когда заболеваешь. Чайно-медовый запах заставлял чувствовать себя простуженным. Чем дольше я сидел в кабинете, тем хуже мне становилось, тем сильнее хотелось уйти.

– Юрочка, ну что же ты молчишь?

Кажется, мне было девять. Я тогда в принципе говорил редко, но на этот раз я не просто молчал – а думал о тебе. Я думал о тебе так горячо и отчаянно, что, кажется, мое молчание звучало громче крика.

Директриса, Черным-по-белому, сказала, что молчание – знак согласия. Почти признание. Почти доказательство вины.

– Из уважения к вашему супругу, Айгуль Дамировна, я, конечно, сделаю все, чтобы не дать делу ход. Но Юре нужна помощь. Он должен будет ходить к нашему психологу два раза в неделю.

– Это какая‐то ошибка. Он не способен на… – әни осеклась, закашлялась, как будто подавилась словом «убийство». Это ведь было оно, да?

Вечером биологический впервые меня ударил. Все произошло быстро и совсем не страшно, не как в фильмах. Во рту растекся вкус металла, в голове зазвенело, и моя комната вдруг потускнела на несколько секунд, как будто кто‐то плеснул черной краски на стены, кровать и стеллажи с книгами.