Книга Пристрастное наблюдение, страница 100 – Николь Фенникс, Марта Солнечная

Девочка вживую оказалась еще лучше и еще слаще, чем я себе представлял. Наблюдать со стороны было невыносимо, потому что все находящиеся в комнате это почувствовали. Только я был совсем не тот человек, который бы стал делиться.

А потом она приехала ко мне с Олесей. Она застыла на моем пороге с обдолбанной сестрицей, а я замечал только ее. Смотрел и сам себе не верил. Так глупо и так безрассудно. Одна добрая, хорошая девочка, спасала вторую не такую уж и хорошую.

И я так разозлился на нее за то, что не сидит тихо, как положено сироте в большом городе, а ищет приключений на свою задницу, не ждет и не верит в своего спасителя.

И задыхался от того, как близко она оказалась в ту секунду и одновременно несоизмеримо далеко. Я почти касался ее плечом, сидя на теплом кафельном полу в ванной комнате, и все равно не смог бы до нее дотянуться.

Я не мог бы ничего ей про себя рассказать, потому что было еще не время. Буквально из наэлектризованного воздуха между нами возникла одна проникновенная секунда, когда я был уверен, что поцелую ее. Сам не знаю, как сдержался, наверное, осадила мысль, что просто не смогу остановиться, и тогда она уж точно впадет в свою паническую истерику, и я все совершенно окончательно испорчу между нами. Мне нельзя было ее трогать, и это было нестерпимо, мучительно.

А она сидела совсем рядом в прозрачной блузочке, которая абсолютно ничего не скрывала. Такая манящая и такая моя. Я засмотрелся на ее подрагивающую от дыхания совершенную жемчужно-белую грудь и никак не мог отделаться от мысли, что хочу узнать какова она на ощупь. А потом ласточка повернула голову одновременно со мной и так на меня посмотрела, что мне пришлось сцепитьруки в замок, чтобы не коснуться ее. Это оказалось выше моих сил. Нужно было срочно сбросить наваждение. И на помощь пришла злость. Девчонка вела себя так открыто, так доверчиво, как будто не понимала, какое впечатление она производила на мужчин. Ей же было не пятнадцать, и уж совсем не догадываться она не могла!

А она что-то спрашивала, а я суть только через слово улавливал, так меня вело от ее близости. Перед глазами мелькали тонкие запястья, я ощущал плечом тепло ее гибкого тела. Я сам не понял, как мой рот сказал ей:

— Розовая, послушная девочка. Здесь таких не видели. Ты себе не представляешь, с каким удовольствием многие захотят тебя испачкать жадными лапами, трахнуть, сломать. Они в голодную очередь выстроятся, чтобы увидеть тебя на коленях — розовую и послушную.

И я видел в этот момент ее на коленях передо мной такую трогательную, мягкую и податливую. Как она распахивает свой ротик, чтобы вобрать мой член, как стонет подо мной, как отзывается на мои ласки.

Ее глаза ошеломленно распахнулись, но я не заметил в них испуга, скорее там плескалось изумление и немного любопытства. Ох, как же вкусно она на меня смотрела! А потом приехал Олеськин врач…

А после провальной вечеринки в нашем клубе, когда мне позвонил почти плачущий Олег, я чуть сам умом не поехал. Я рисовал себе самые ужасные картины, пока, как угорелый, мчался в клуб. Когда увидел, в каком состоянии находится моя ласточка, то захотелось убивать. Я проклинал тот день, когда стал всего лишь зрителем в этом затянувшемся спектакле.

Моя девочка находилась на периферии реальности, но я знал, что она улавливала действительность, и мне не хотелось ее добить своим агрессивным поведением, наоборот, моя фигура должна была вызывать ассоциации с чувством стабильности. Я и сам почти успокоился, когда перебирал ее волосы, когда она позволила положить свою голову на мои колени. Ласточка действовала на меня, как анти-стресс.