Книга Парижский роман, страница 74 – Рут Райшл

Стоило Эшбери заговорить, как в комнате наступила полная тишина. Настолько он был хорош. Слушая, Стелла думала: хоть он и пишет о живописи, его слова подобны музыке; каждое из них преображает слово, идущее следом, а иногда даже предыдущее. Она кожей чувствовала, как перекликаются и меняются слова.

Закончив, Эшбери присел рядом со Стеллой, в то время как Патрик, вскочив на ноги, начал декламировать свои стихи.

– Очередной ирландец, – прошептал Эшбери, – воображающий себя пророком. – Стоило Патрику сделать паузу, как он начал громко хлопать. – Почему бы нам не послушать еще кого-нибудь? – Он уставился на Дэниела. – Я бы послушал, над чем вы работаете.

– Это недостойно вас, – смущенно возразил Дэниел.

– Ну пожалуйста, – настаивал Эшбери, – мне интересно. Прочтите нам что-нибудь.

Уговаривать пришлось долго, но, наконец, Дэниел очень неохотно отошел в угол, где лежал его рюкзак, и вернулся с блокнотом. Когда он начал, у него дрогнул голос, но Дэниел продолжал читать и вскоре, казалось, забыл о присутствующих.

– Это начало биографии, которую мы все должны написать по настоянию мистера Уитмена. Я назвал ее «Возвращение домой». – Слова были простыми, без прикрас, но настолько искренними, настоящими, что все с раскрытыми ртами слушали рассказ об одиноком парнишке, испуганном и бездомном, прибившемся к этому магазину. Дэниел читал о детстве, наполненном страхом, голодом и нищетой.

– Но здесь, среди книг, – закончил он, – я нашел все, и больше не буду испытывать нужду.

Когда он смолк, долго стояла тишина. Затем Джон Эшбери встал и начал аплодировать. Когда захлопали все, Дэниел залился краской.

– Это еще не окончено, – пробормотал он, опустив глаза.

– И не будет окончено, – сказал Эшбери, – пока ваше время здесь не подойдет к концу. Но когда это случится, я очень надеюсь, что вы пришлете мне экземпляр. Вы поэт.

– Мне было так стыдно, когда голос сорвался, – признался Дэниел Стелле, когда все разошлись, а они складывали стулья и убирали бокалы. – Не знал куда деваться.

– Это пустяки, – возразила она. – То, что ты написал… это прекрасно. Я никогда не умела выразить очень похожие вещи, а ты… как будто мои мысли прочитал.

«Это правда», – думала Стелла, вытряхивая пепельницы. Могла ли она представить, что ей придется по душе такая жизнь? Ведь все это совершенно не в ее характере. Ей вспомнились сетования Селии, постоянно сравнивавшей дочь с монахиней. Стелла считала, что мать права, и только теперь увидела, что та понятия не имела, как обстоит дело. Жизнь перекати-поля, пусть и поневоле, помогла Стелле понять, что значит потерять себя, чтобы стать частью общности.

– Сначала, – рассказывала она Дэниелу, – мне было страшно, но теперь эта жизнь буквально опьяняет. Я отдаюсь этому ощущению, забывая о страхах. Но опасаюсь: что станет со мной, когда эйфория пройдет?

– У меня не прошла, – ответил он. – По крайней мере, пока. Дома, в своей семье я всегда чувствовал себя чужаком, будто не родным. И только попав сюда, я словно нашел ту самую семью, которая должна была быть у меня.

– Что ты имеешь в виду? – Стелла имела о семье очень смутное представление.

– Джордж в некотором смысле идеален: странный, требовательный, непредсказуемый, но бесконечно щедрый и такой оптимист. Патрик эгоцентричный, но зато забавный, а Рейчел все схватывает на лету, так что рядом с ней ничего не страшно. Есть уверенность, что под ее присмотром ничего ужасного не случится. А потом появилась ты и… – Он запнулся.