Книга Другая сторона стены, страница 175 – Надежда Черкасская

Батюшка мой, узнав о происшедшем, конечно же, впал в невероятный гнев. Безусловно, он был опечален гибелью Нестора Семеновича, но гнев этот перекрывал собой грусть.

– Прямо у меня под носом! – кричал он, сидя в своем кабинете, – Обманули как ребенка! Ну, ничего, я на них найду управу, сам стану для них инквизитором. Не захотели жить по-доброму, так пусть получают на свои головы нового Торквемаду[3]!

Яна Казимира в те дни я больше не видела. Быть может, это было и к лучшему – беседовать с ним без споров и препирательств мы могли лишь с большими усилиями. Однажды только Розанов обмолвился о том, что поляк до сих пор ему помогает, и делает это очень даже хорошо.

Я не знала, что думать о Маховском после нашего с ним прошлого разговора. Душой я все так же понимала, что он не смирился со своей участью – со ссылкой, с тем, что он всего лишь помощник врача в каком-то далеком, затерянном в снегах городе, с тем, что он из, наверное, очень богатого дома попал в избушку, в которой и вынужден теперь жить, да еще и вместе с котом, которого тоже надо содержать и чем-то кормить.

Не знаю, было ли мне жаль Яна Казимира, однако, после нашего с ним последнего разговора я допускала, что уже здесь, в Сибири, он мог и не состоять в каких бы то ни было заговорах. Быть может, он и правда всего лишь хотел вернуться домой?

Но мне также не верилось в красивую легенду о том, что во время восстания он был всего лишь врачом, хотя стал бы тогда мой отец назначать его помощником Розанова, если бы нашел в его биографии намеки хоть на какую-то опасность? И все же, тайна у Маховского явно была, и я знала, что однажды точно ее разгадаю.

Ангел из своей поездки в Омск привез мне целых четыре тома «Отечественных записок». Почти каждый вечер он приходил к нам, и вместе мы иногда читали бесконечное «Романцеро» Гейне[4], выбирая из него лишь то, что казалось нам романтичным, поскольку о претивших нам революционных пристрастиях поэта мы были хорошо наслышаны.

– Мне, пожалуй, оченьдаже нравятся его стихи о каком-нибудь волшебстве. «Лорелея» – девица не очень-то добрая, но все же я люблю такие легенды, – как-то сказала я, сидя за вышивкой и слушая прекрасный голос Михаила.

– Думаю, ты могла бы придумать множество легенд, не хуже этих, – ответил он, перелистывая журнал, – а вот, послушай-ка, это презабавное стихотворение – «Теперь куда?». Я так понимаю, написано оно после того, как Гейне уехал во Францию из-за участия в революционных выступлениях, и ему, как и всякому революционеру, некуда податься. «Разве в Англию пойти? Нет! Уж очень там туманно – Англичане – эти люди даже пахнут как-то странно».

– В этом он, пожалуй, прав, – отвечала я, – правда, я ни одного англичанина ни разу не видела, да и не имею представления об их запахе. Но мы после прошлой войны прекрасно знаем, каковы они из себя. Говорят, что нынешнюю принцессу Уэльскую они увели из-под носа у цесаревича, и ему досталась в невесты ее младшая сестра[5].

– Я слышал, что принцесса Дагмар умна и тоже хороша собой, хотя старшую сестру все же считают самой красивой. Так что нашему цесаревичу все же повезло, – улыбнулся Михаил, – будем надеяться, что будущая цесаревна полюбит нашу родину так же, как и нынешняя императрица. А вот, послушай-ка дальше, он и про Америку пишет: «Не в Америку ль уплыть – в тот громадный хлев свободы, где живут так равноправно разнокожие народы?». Это уж совсем смешно, право слово!