Книга Другая сторона стены, страница 185 – Надежда Черкасская

– А что насчет других людей, – Пашина рука летала по листкам блокнота, и диктофон с молчаливого согласия Варвары Петровны записывал то, что он не успевал писать, – у Софьи ведь были какие-то друзья из местных жителей?

– Она дружила с доктором, – Варвара Петровна кивнула, – он известная личность, в Омске в том числе. Тоже был такой молодой, веселый и добрый, он часто бывал у Кологривовых в гостях, а с ним захаживала одна ссыльная барышня. О докторе я знаю, что он умер в Омске в конце Гражданской войны, когда город уже взяли большевики, но умер своей смертью. А про ссыльную сказать не могу. Доктора я и сама видела как-то раз. Я родилась в двенадцатом году, а он как-то раз приезжал к нам сюда, когда еще в Сибири были белые. Я не знаю, о чем они с бабушкой говорили – она не рассказывала, но потом, уже после отъезда доктора, мы как-то раз пошли с ней в церковь, и она начала говорить мне про свою барышню – видно, чувствовала, что ей недолгоосталось, а потому решилась рассказать. Но когда я об этом думаю, понимаю, что ведь и я далеко не все запомнила, и это меня мучит. Бабушка рассказала мне, что многие думают, будто это барышня убила невесту брата. А потом наклонилась ко мне, посмотрела в глаза и сказала:

– Если кто-то когда-то тебя спросит, что там случилось, знай: барышня Софья Николаевна не виновата, она не могла этого сделать. Я не знаю, что там произошло – не успела спросить, ведь она так быстро убежала, но знаю, что это не она. Добрее ее я никого в своей жизни не видела. Никогда не слышала от нее худого слова, и никогда она мне ничего плохого не делала, и жили мы у нее и ее отца как у Христа за пазухой. Если кто-то когда-то скажет, что это она – не верь!

Как в воду глядела моя старушка. Вскорости после Гражданской, когда стали музей атеизма делать и вспоминать, что здесь было прежде, после того, как Лариску Болотову в доме зашибло, после того, как током ударило Татьяниных друзей, стал и слух расползаться. Мол, это Черная Софья не хочет никого там видеть и мстит тем, кто оказывается в доме не вовремя. До революции об этом деле знали только то, что ничего в нем не ясно, но живы еще были те люди, которые знали Софью, и они в ее вину не верили. Расследование дела затянулось и зашло в тупик, а Софья превратилась в легенду. И, как бывает почти со всеми легендами, правду изменили до неузнаваемости.

– Вы не говорили об этом с Ангелиной Николаевной? – тихо спросил Паша. Варвара Петровна мотнула головой:

– Я ее и не знаю толком – слышала только, что это директриса здешнего музея. К Татьяне, наверное, она ходила, но я вам уже говорила, что с Татьяны почти нечего брать. К тому же, ее бабка, видимо, постаралась забыть о том, что произошло в господском доме, а потому особенно об этом не распространялась.

– Вы сказали одну вещь… – я вклинилась в разговор, – о том, что ваша бабушка не успела ничего спросить у Софьи, потому что та убежала. Что она имела в виду?

Варвара Петровна задумчиво потерла висок, словно пыталась вспомнить то, что являло собой лишь отголоски детских воспоминаний. Мы с Пашей сидели в напряжении, почему-то как два птенца втянув головы в шеи, и в какой-то момент я поняла, что у меня начинает неметь спина. Захарьин опустил одну руку и, найдя под столом мою ладонь, слегка сжал ее, и это немногоприободрило меня, хотя я понимала, в каком он сейчас состоянии. На пальце у него я нащупала кольцо, а когда посмотрела, то увидела широкий серебряный обод с надписью «Спаси и сохрани». Раньше я его не замечала, наверное, потому что на объект он его разумно не надевал.