Книга Другая сторона стены, страница 191 – Надежда Черкасская

– Паш, мы с тобой среди ночи лезем в деревенский музей, а несколькими днями раньше без разрешения проникли в дом, в который нас не звали. Похоже, что могу отказаться от возможности побегать по лесу в шторе с деревянным мечом наперевес?

– Ну… вообще-то, не похоже, – он улыбнулся. – Слушай, а давай с тобой тоже в карты сыграем? Если проиграешь, будешь в течение месяца соглашаться на любое мое дурацкое предложение?

– Интересное кино, – усмехнулась я, – а если выиграю?

– Тогда я буду соглашаться на твои.

– Ну, сыграем, – ответила я, – только давай сейчас все-таки двинем в музей.

***

Оказавшись внутри флигеля, Паша сразу зажег фонарик, чтобы найти выключатель. Через минуту главный зал музея осветился приглушенным светом одного из настенных светильников. Окна были плотно зашторены – Паша объяснил мне, что естественным светом тут стараются не злоупотреблять, потому что так защищают экспонаты от выгорания. Правда, от искусственного освещения восприятие предметов, как он отметил, искажалось. Зато плотные шторы давали нам высокий уровень конспирации – можно было спокойно ходить по залу, не думая о том, что кто-нибудь углядит нас с улицы и решит нанести визит.

Сначала мы постояли у портрета Софьи, довольно долго разглядывая все детали: длинные волосы, жемчужные серьги и кольцо, тонкие брови дугой. В какой-то момент у меня вдруг вырвалось:

– А у историков бывают влюбленности…ну… в умерших людей?

Я думала, что он обидится или ещечто-нибудь такое, но Паша улыбнулся:

– Да. И, кстати, на истфаке это совершенно нормально. У меня есть одногруппница Аня – она влюблена в князя Святослава Игоревича и Октавиана Августа. Бог его знает, почему именно в них. Говорит, что они крутые. У нас над этим никто не потешается. Ну, разве что, Оля. Ты ее видела – такая, с длинной косой, всех достает вечно. Жаль, не родилась лет на десять пораньше – такой секретарь комсомольской организации пропадает.

– По-моему, эта Оля к тебе неровно дышит, – как бы мимоходом сказала я.

– Ну, тогда ей надо сделать флюорографию, – он усмехнулся.

– А Софья? – вырвалось у меня.

– Что Софья? – он повернулся и посмотрел мне в глаза, – имеешь в виду, что она моя историческая влюбленность?

– Ну, я этого не говорила, – мне показалось, что я покраснела. Эх, если бы можно было ударить себя!

– Она…думаю, могла бы ей быть. Ну, или как минимум, мы бы с ней подружились. Когда я ее увидел, я сразу почему-то так и подумал. Поэтому представь мое лицо, когда мне сказали, что ее считают убийцей. В мире и так много несправедливости, Поля. Я хочу исправить хотя бы одну ошибку.

Я кивнула, и скоро мы пошли дальше бродить по залу. Тут были разные милые предметы старины, вроде книг в кожаных переплетах, медных подсвечников, вазочек и кружевных салфеток. Были и вещи посерьезнее, к примеру, какие-то сохранившиеся грамоты и указы, несколько паспортных книжек каких-то чиновников. Около каждой витрины Паша останавливался, подолгу вглядываясь в экспонаты. Справа от окна на полках стояли фотокарточки каких-то людей – там не было ни одного женского лица. Все изображенные на карточках (и это сильно бросалось в глаза) были либо одеты слишком плохо, либо слишком хорошо. Вывеска около витрины гласила «Польские ссыльные в Поречье и Таре».