Книга Другая сторона стены, страница 227 – Надежда Черкасская

Другая бы могла сказать «кому я сгожусь», но то было не про Варвару – она, хоть и родилась в небольшой деревне рядом с Пореченском, всегда держала себя так, что никто бы не мог указать ей на какие-то недостатки. Она была очень грамотной – не только писала и читала, но и помогала мне вести домашние счета, ну а уж про ее кулинарные умения и говорить нечего. Потому я знала, что Варвара рано или поздно устроится очень даже неплохо, быть может, даже переместится в купеческое сословие. Татьяна же была менее серьезна, чем старшая сестра, но все же я надеялась, что и она устроится в жизни, и, возможно, я бы могла им обеим в этом помочь.

Обе девицы носились по дому как угорелые, поскольку скоро должен был приехать мой брат. Об этом дома говорили каждый день и по нескольку раз, а батюшка – чаще всех остальных. Вечером он выходил из своего кабинета, спускался в гостиную, усаживался там на диване, брал в руки газету, открывал ее, а потом закрывал и начинал говорить с кем-нибудь, кто в этот момент попадался ему на глаза:

– А вот когда Иван приедет, мы поедем на санях кататься…А потом поедем к Внуковым чай пить…

И так каждый день и по многу раз.

Однако все шло не так гладко, потому что убийц Седельникова так и не нашли, а те поляки, что сидели в тюремном замке, ни в чем не хотели признаваться, кроме тех преступлений, за которые их сюда и сослали.

– Кстати говоря, те двое… – отец махнул газетой так резко, что едва не выбил из рук у Варвары поднос с едой, – Тышкевич и Мацкевич, помните таких? – спросил он у меня.

– Это те, что подожгли дом Мацевичей? – спросила я. Отец кивнул.

– Они самые. Мы их отправили в Тару, в острог. Они оказались родственниками, что, впрочем, не так уж удивительно. Какие-токузены – да кто их разберет. У одного еще дед в восстании Костюшки честной народ резал, у другого – в армии Бонапарта сугробы штурмовал. Я вам больше скажу: те, которых мы сейчас задержали, тоже с ними как-то по-родственному связаны, кажется, они все друг другу троюродными братьями доводятся. Ну, будет, посидят, пока мы пытаемся выяснить, составляют ли они какой-то заговор или нет.

Через три дня после нашего возвращения из Омска Михаил пришел к нам вечером и принес с собой краски и холст. Батюшка, выглянувший из кабинета, в котором он по обыкновению заседал допоздна, удивился принесенным предметам, однако, сразу же догадался о том, что будет происходить.

– Забирайте свою музу, дорогой Михаил Федорович, и пишите ее сколько угодно. В этом доме вам можно все.

Отец никогда не боялся оставлять меня наедине с Михаилом, хотя это не слишком-то согласовывалось со всеми правилами. Тем не менее, он доверял ему – иногда казалось, что даже больше, чем собственной дочери! – и потому я могла беседовать со своим женихом наедине целыми часами – и нас никто не беспокоил. Я думаю, батюшка догадывался, что все эти беседы совсем не исключали поцелуев, однако, он не видел в этом беды.

Муза, впрочем, из меня получилась не слишком-то спокойная. Я позировала жениху стоя, одетая в бархатное темно-коричневое платье. Волосы он попросил распустить, слегка собрав их заколкой на затылке для того, чтобы они не падали на глаза, а из украшений мы решили оставить лишь мои жемчужные серьги и подаренное Михаилом кольцо. Но долго стоять на месте я не могла, потому что мне всегда было, что сказать жениху. Я часто смешила его, и он иногда даже хохотал так, что долго не мог успокоиться.