Книга Другая сторона стены, страница 229 – Надежда Черкасская

– Батюшка, – я тронула его ладонь, видневшуюся из-под шинели, и он беспокойно пошевелился. Сначала он молчал, а потом помотал головой, и, не открывая глаз, пробормотал:

– Сфинкс из древних Фив в Египте… перевезен в град святого Петра…в тысяча восемьсот тридцать втором году. Нева всегда синяя, даже когда небо над ней пасмурное, помнишь ее, Lysette? – горячо шепча, спросил он меня, хватая за руку. Я вздрогнула, потому что он назвал меня именем матери, которую я не видела уже давно.

– Почему все, кто утонул в Неве, плывут к сфинксам? А куда плывут те, кто утонул в Иртыше? Может быть, на пустой левый берег? И где остаются те, кто погиб на Черной реке Инкермана?

Я поняла, что ему мерещатся его родной Петербург и Крым, где погибли в бою с англичанами мои братья, которые теперь казались далекими призраками прошлого. Я помнила их, то, как они выглядели, как говорили и играли со мной, как дарили мне кукол и платья, но теперь они казались видениями из какой-то другой жизни… А может быть, и из стародавней легенды. Воспоминания о погибших братьях и о матери, которая, хоть и была жива, но давно перестала быть частью нашей жизни, заставили мое сердце дрогнуть. И почему, вспомнив всех их, отец вдруг заговорил о сфинксах – о самых странных и зловещих существах, почему именно они виделись ему сейчас? Два сфинкса – восточный и западный, что стояли на набережной на Васильевском острове.

И правда, подумала вдруг я, куда плывут те, кто утонул в Иртыше?

– Ты не в Петербурге, а в Пореченске, батюшка, – тихо сказала я, кладя руку ему на лоб, но он меня не слышал – перед его глазами вспыхивали и гасли видения прошедшей молодости, ушедшие из жизни дети, и все, что ему сейчас виделось, было воспоминаниями самыми страшными и самыми яркими.

– Исаакий еще не достроен… И солнце поднимается над ним и над Государем… какой же он тогда был молодой…Там, во дворце его жена и дети, и их тоже хотели убить, и он это знал…

Я застыла – он нечасто говорил о том дне, но я безошибочно угадала, что отецимел в виду четырнадцатое декабря[2]. Он был там – еще совсем юным мальчишкой он служил в Конном полку, который остался верен молодому государю.

– Что ему оставалось делать, чего они ожидали? – проговорил он, – Господь хранил его в тот страшный день…Ведь столько раз его могли убить – и всё! И не было бы нас и России могло бы не быть…

О четырнадцатом декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года отец не слишком-то любил вспоминать, потому что не понимал, как можно было пойти против своего государя, и единственное, что он вспоминал с улыбкой – это сам император Николай, который, по выражению отца, словно бы сиял изнутри.

Он был великим государем и самым любимым у моего отца и у меня тоже.

– Ultima ratio regum[3], – загадочно произнес отец, и я вздрогнула, потому что знала, что это означает. Он все еще вспоминал восстание.

Слушать все это, конечно, можно было долго, и я даже на несколько минут забыла, что батюшка мой находится в болезненном бреду. Однако, спохватившись, я вздрогнула, взяла его за руку и, ощутив, какая она горячая, вспомнила о том, что собиралась звать верного друга Розанова.

Кликнув Татьяну, с минуту я послушала ее причитания о том, что же это приключилось с Николаем Михайловичем и на кого же он нас хочет покинуть, а затем отправила ее одеваться и ехать с Федотом к Анатолию. Сама же снова уселась рядом с отцом, держа его руку в своей и молясь, чтобы Розанов оказался здесь как можно скорее.