Книга Другая сторона стены, страница 273 – Надежда Черкасская

– Я сказал тогда, что ради вас больше не стану участвовать ни в каких мятежах и всем таком прочем…

– Я помню об этом. Что же, вы решили передумать? – горько усмехнулась я, однако, Маховский строго посмотрел на меня и, резко вытянув руку, отдал мне бумаги и тут же бессильно опустился на стул, стоявший рядом, оперся на стол, закрыв лицо руками. Мауриций остался сидеть у него на коленях – глядя на хозяина грустными зелеными глазами, он прижался пушистой голову к лацкану его сюртука и стал тереться о его грудь, оставляя на ткани тонкие серые шерстинки.

– Я нашел это на столе у Розанова… – глухим голосом промолвил Ян Казимир. – Все это время у него лежали эти бумаги, и он их читал, и знал, что происходило.

Я развернула один из листков и, пробежав его глазами, поняла, что он являет собой что-то вроде отчета, но не могла понять, где он был напечатан, потому что листы казались вырванными из издания,однако, когда у меня получилось сосредоточиться, и слова стали складываться в осмысленные предложения, я содрогнулась от ужаса:

«…повесили мужа в присутствии жены, затем повесили её, распоров живот, чтобы умертвить дитя, которым она была беременна».

«…вешали за ноги вниз головой, пока несчастный не исходил кровью».

«…инсургенты … начали осыпать камнями, чтобы продлить его предсмертные мучения».

– Что это? – спросила я, хотя и без ответа все понимала. Батюшка старался не сообщать мне о таких вещах, однако, кое-что из его кабинетных бесед с другими чиновниками долетало до моего чуткого слуха. Отец делился с ними и своими воспоминаниями о восстании тридцатого года, и часто с ужасом и болью вспоминал истории о «Семи генералах» и Софии Лафонтен.

– Анатолий все это время читал эти бумаги и…и ничего мне не говорил. – он покачал головой, – Он знал, что я тоже повстанец, но я клянусь – я не занимался такими вещами, тем, что описано в этих документах! И все же, он ведь мог и меня возненавидеть, но он…дал мне возможность снова быть врачом и ни разу не сказал о восстании! И никто из тех людей, которых я лечил, тоже ничего мне не говорил – меня лишь жалели. Крестьяне старались даже заплатить мне за работу, притом, что далеко не все они богаты. И даже ваш отец, который, казалось бы, по своей должности просто обязан ненавидеть таких, как я – и тот отнесся с пониманием. Пусть не ко мне, как к личности, но к моему положению врача и к тому, что я смогу здесь понадобиться. Да что там…даже вы! Та, которую я все время изводил своими словами и поступками, несмотря на то что безответно люблю – даже вы проявили ко мне участие, хотя уже сотню раз могли на меня донести, а если бы захотели – придумали бы что-нибудь, чтобы меня удалили отсюда на каторгу, – и вам бы поверили.

– Я знаю, что при аресте вы ранили офицера, когда пытались сбежать, – спокойно сказала я, – но это, насколько мне известно, единственное ваше преступление? Раз уж на то пошло, вы совершили насилие над военным, с которым были, можно сказать, в равных условиях. Вы не убивали крестьян и священников и других людей.

– Не убивал. Но я ведь был на стороне тех, кто это делал. И я считалвсех этих предводителей восстания достойными людьми, которые поведут Польшу к высоким целям и свободе. Но к чему бы они ее привели? Никакая свободане стоит крови, пролитой вот так, таким образом! Никакая, даже та, которой целый народ жаждет веками!