Книга Другая сторона стены, страница 284 – Надежда Черкасская

Загадочный прямоугольник, уже очищенный Пашей от толстого слоя пыли, судя по всему, таил в себе множество тайн. В центре этой странной и загадочной находки был расположен какой-то круглый и плоский металлический элемент, от которого вниз тянулось что-то, похожее на застежку.

– Это папка какая-то? Или альбом? – прошептала я.

– Что-то среднее, – медленно проговорил Паша, водя пальцамипо кожаной поверхности, испещренной трещинами и заломами, – думаю, это дорожный бювар, причем, прямиком из девятнадцатого века.

– Почему ты так решил? – удивилась я. Паша посмотрел на меня и ткнул пальцем в медальон в середине.

Медальон был похож на серебряный, но его покрывали темные пятна, и было сложно понять, что на нем вообще изображено. Послышался щелчок, и Паша поднес к нему небольшой фонарик. Кружок желтоватого света выхватил из темноты какой-то знакомый мужской профиль с усами.

– Это Николай I. – пояснил Паша. Взгляд его был все таким же взволнованным и потерянным. – Думаю, он принадлежал какому-то чиновнику. Правда, по времени не совпадает, – он разочарованно вздохнул, – Софья пропала в 1865 году – тогда царствовал Александр II.

Практика заканчивалась, а из-за того, что нас окончательно отстранили от дома Кологривовых, было ясно, что в этом году никакого раскрытия тайны нам не светит. Вернемся ли мы с Димой и Ирой сюда еще раз – вряд ли можно было сказать наверняка. Паше было проще – русский отряд этнографов ездил сюда каждое лето. Захарьин уже почти смирился с тем, что следующего эпизода расследования ждать придется еще год.

– Может, откроем? – предложила я. – Вдруг там какие-то важные документы, где написано про… ну, скажем, про ссыльных или какие-нибудь статистические данные. А вдруг там вообще генплан Пореченска!

– Генплан – скажешь тоже, – Паша нервно усмехнулся и пальцами в перчатках переместился к застежке, – крепкая.

– Получится открыть? – с надеждой в голосе спросила я. Он молча посмотрел на меня, словно сосредотачиваясь, потом медленно кивнул и сделал резкое движение обеими руками.

Бювар раскрылся, и из него что-то выпало, с металлическим стуком запрыгав по лавке, на которой мы сидели. Паша поймал загадочную вещицу и вручил ее мне – это оказалась странная серебристая полукруглая штука с ручкой.

– Пресс-бювар[1] для клякс-папира. Для промокашки. – пояснил он.

– Знаю. Натюрморт как-то рисовала, – откликнулась я, вертя в руках пресс-бювар. Паша тем временем вглядывался в остальное содержимое папки.

Сверху лежали пожелтевшие от времени листы бумаги – довольно плотной, так что она не превращалась в прах от наших прикосновений. Паша снял перчатки и начал осторожно перебирать листы.

– Пустые, – констатировал он. – Видимо, предназначены были для рисования.

Под тонкой стопкой листов в папке оказался какой-то ветхий, дышащий на ладан журнал. Перевернув его, осторожно, боясь, что он прямо на глазах истает в воздухе, я прочла:

– «Иртышъ, превращающійся въ Иппокрену, ежемѣсячное сочиненіе издаваемое отъ Тобольскаго Главнаго Народнаго Училища».

– Обалдеть… – восхищенно протянул Паша.

– Что это? – спросила я, чувствуя себя невероятно тупой, и поймала себя на мысли о том, что историки всегда знают обо всем чуть больше, чем кто-то другой.

– Это первый журнал, который издавался в Сибири, – объяснил Паша, – в основном, правда, там печатали то, что уже до этого выпускалось в столичных и каких-то еще журналах, словом, какой-то особой художественной ценности он и не представляет. Издавался он всего три года, ну и, понятное дело, номеров за это время вышло не так уж много. Но это библиографическая редкость. И первый сибирский журнал!