Книга Другая сторона стены, страница 297 – Надежда Черкасская

Яков Мацевич – а именно он рассказывал мне историю своей семьи, сидя за темным деревянным столом, заваленным картами, бумагами с поколенными росписями, книгами и листами с переведенными текстами – задумался и, слегка наклонив голову – совсем как его дочь – ответил:

– Бог знает – никто из них своих впечатлений от случившегося не оставил ни в одном известном мне письме. Но, так или иначе, а мы теперь уже четыреста с лишним лет как католики. Впрочем, жизнь может повернуться по-разному. Кто знает, быть может, кто-то из моих потомков вернется в православие.

Маргариты рядом с нами не было, и мы беседовали вдвоем. Гося отошла проведать мать в спальне – Ядвиге Болеславовне второй день нездоровилось, и Розанов обещал зайти сегодня вечером, а я пришла навестить подругу и заодно постараться чем-нибудь помочь. Но помощь не требовалась – Гося справлялась сама, так что она усадила меня пить чай, которым ее теперь на безвозмездной основе постоянно снабжали Внуковы. Должно быть, до сих пор пытались искупить свою вину, связанную со случаем с чаерезами. К чаю у нее были маковый рулет, который она называла «маковец», и странные, но вкусные (как и все, что готовила Гося) оладьи с сушеными яблоками. Их она отрекомендовала мне как «рацухи». Компанию за чаем мне составлял Яков Иванович, который оказался чрезвычайно интересным собеседником – говорить с ним, как выяснилось, можно было о чем угодно, совершенно не стесняясь.

– Но почему вы сами не вернетесь? – задумчивоспросила я, в глубине души понимая, что знаю ответ.

– На это не так-то легко решиться, – Мацевич покачал головой, – попробуй-ка объяснить это семье, да и оставшимся дальним родственникам. И потом, всю жизнь прожив католиком…словом, не знаю.

– Это и вправду сложно, даже если иметь на то большое и горячее желание. А я, кстати говоря, ни разу не видела православного поляка, – я улыбнулась и развела руками.

– Конечно, не видали, дитя. – Яков Иванович подвинул ближе ко мне вазочку с оладьями и, наклонившись, заговорщически прошептал, – потому что православный поляк – это почти что русский. Только никому об этом не говорите. – он слегка улыбнулся. – Так что, может статься, потомки мои будут православными. Если, конечно, они у меня будут. Януша нет, а Гося… Нет, вы не подумайте, – он замотал головой, – я так люблю ее. Некоторые мужчины огорчаются, если первенцем у них становится девочка, но я свою дочь не променял бы и на десять сыновей. Но после того, что случилось тогда с тем офицером… его звали Николаем…Впрочем, думаю, она вам рассказывала. – он резко замолчал, и на миг мне показалось, что он, такой серьезный и всегда спокойный, сейчас заплачет.

Я подняла на него глаза, и что-то заставило меня задержать взгляд. Как же все-таки это было странно: Мацевич выглядел так молодо, но был отцом такой взрослой дочери. Сколько лет ему было, когда она родилась? Моему батюшке в момент моего рождения было без малого сорок, а матери сравнялось тридцать три. Впрочем, я у своих родителей была последним ребенком – и долгожданной единственной дочерью, а Гося была старшей.

Яков Иванович встал и стал мерить шагами комнату, а потом вдруг подошел ко мне – весь прямой, совершенно негнущийся и высокий, и прошептал:

– Но может быть, когда-то ее сердце оттает, как вы думаете? Вы ведь ее подруга.