Книга Другая сторона стены, страница 299 – Надежда Черкасская

– А что же о ней говорит ваш батюшка, дитя? – обратился ко мне Яков Иванович.

– Батюшка собирается писать о ней в Сиротский суд Казани. Отправлять ее домой одну никак нельзя, а с опекунством и наследством что-то делать надо. Суд и определит, есть ли у нее где-то хоть какой-то возможный опекун – какой-нибудь дальний кузен или старая троюродная тетка, о которой она не знает. В конечном счете, если не найдутся и они, то, должно быть, отыщут какого-нибудь казанского чиновника или предводителя дворянства и назначат его.

– Так, пожалуй, надо бы поскорее написать, – откликнулся Яков Иванович. – А вот вы, дитя, сказали, что она шла по лестнице, а на руке у нее было батюшкино кольцо, на которое она смотрела накануне вечером. Как так вышло, что она пробралась в его кабинет и что за кольцо такое с огромным камнем – а лежит на видном месте?

– Ох, есть у батюшки моего такая забава, – я улыбнулась, – да вы, наверное, уже слышали об этом – в Пореченске часто об этой его безделице говорят, но чаще всего только собирают сплетни да сочиняют сказки. Кольцо это Катерине приглянулось из-за своей красоты, а Таня – наша горничная – она его считает волшебным. Вот Катерина обратила на него внимание и к тому же Таню напугала. А батюшкин кабинет на ночь не запирается. Иногда, в те дни, когда он бывает не здоров или чувствует большую усталость, он в нем и спит на походной кровати.

– А что, кольцо и вправду волшебное? – заинтересовался Мацевич.

Если бы я знала! История о том, как оно появилось у отца, была полна жутких подробностей, объяснить значение и происхождение которых родитель мой никак не мог. Что если рассказать об этом Якову Ивановичу? Несколько секунд он и Маргарита выжидающе глядели на меня, после чегоя все-таки решилась, мысленно попросив у батюшки прощения.

– Насчет волшебства ничего сказать не могу, но то, что в нем есть странность – это совершенно определенно. Я расскажу вам эту историю, но с условием, что за пределы этих стен она не выйдет, поскольку мой отец редко кому поверяет эту тайну. Из всего его окружения знаем ее только я, Михаил, Ваня и Розанов. Да еще, пожалуй, священник – отец Евстафий и его сын Гавриил, которого лечил Маховский. Они как-то были у нас, засиделись – и отец открыл, так сказать, душу. Мне кажется, вам он бы тоже рассказал, если бы вы могли сойтись поближе, но…

– Я, к сожалению, знаю вашего батюшку не так близко, как хотелось бы. – Яков Иванович кивнул, – А потому не могу сказать, был бы он против нашего разговора или же нет. Но если вы думаете, что он не обидится, то мы с Госей с большим интересом послушаем вас, дитя.

И я рассказала им все, что помнила: все, что вспоминал отец о той страшной ночи в особняке, погруженном в запустение и беспроглядный мрак. О гаченой[3]дороге, затерянной среди болот, о странном хозяине дома, о тусклом свете из его кабинета, о том, как отец мой чувствовал жуткую тошноту. И о том, как отъезжая от дома, он и его сослуживцы, обернувшись, были ослеплены заревом пожара.

Маргарита сидела, не двигаясь, словно скованная ужасом. Единственное движение, которое она сделала, слушая мой рассказ – протянула руку, чтобы накрыть мою ладонь своей. Яков Иванович же встал и заходил по комнате туда и обратно, словно силясь что-то вспомнить.