Книга Другая сторона стены, страница 305 – Надежда Черкасская

Метеорологические наблюдения в Сибири случились позже – во время Великой Северной экспедиции, правда, постоянными они стали не везде, и даже в наше время в Омске не было архивов о погоде.

В наш прогрессивный девятнадцатый век мы все еще не стеснялись нет-нет, да и вспомнить народные приметы, которые, кажется, почти никогда не обманывали. Если растрепанные воробьи начинали купаться в песке, то вскоре обязательно начинался дождь. Если кошка прячет нос в пушистых лапах, то тоже жди непогоды – какого-нибудь бурана или метели – словом, любого спутника холодов и зимы. Ну а если в Мефодиев день начинался дождь, то идти ему сорок дней. Некоторые, правда, утверждали, что это будет в том случае, если дождь пойдет на Ивана Купалу, но я за свою жизнь ни разу не застала столь затяжного летнего дождя.

У нас всеми погодными приметами ведала Варя – она любила, стоя на кухне, подбоченясь и слегка теребя фартук, уставившись куда-то в потолок, вещать об этих приметах в те минуты, когда ждала, чтобы снять с чугунной английской плиты готовое блюдо.

– У нас с Татьяной батюшка шибко коленом маялся. Ушиб он его один раз, так с тех пор все на погоду и болело. Заболит летом – значит, дождь пойдет. Зимой – то к тому, что похолодает. А эта примета, что на Мефодия или на Купалу – тут ваша правда. На моей памяти ни разу такого не бывало. А ну, представьте себе! Целых сорок дней дождя – вся картошка сгниет! Тетка моя однажды видела такое – говорит, что у одной ее соседки дом съехал и едва в погреб не провалился.

Потом она стала помешивать в большой медной миске икряник, который решила подать к обеду.

– Это для нашей казанской барышни – силы восстановить. Больно они уж расхворались тут у нас – то одно, то другое. Сегодня вот кашель их одолел, так я Таню отправила к ней, чтобы отнесла горячее молоко с медом и маслом.

Было время обеда, и ни отца, ни Вани,ни Михаила не было. В доме стояла непривычная тишина – в последнее время по комнатам все время кто-то ходил, вел какие-то беседы, смеялся и тому подобное. Что ж, Катерина с утра уже успела разболеться – это было не слишком-то удачно, учитывая, что Ваня наверняка собирался объявить об их помолвке. Но поскольку я бессовестно подслушала их разговор, беседу о матримониальных планах моего брата я заводить не собиралась, и пообещала Михаилу, что буду ждать той минуты, когда Ваня обо всем объявит сам. Ну а если Катерина умудрилась простудиться, не выходя из дома, то вряд ли объявление состоится сегодня.

– Я уж Тане сказала, мол, ты барышне предложи доктора позвать. Правда, Анатолия Степановича нынче нет, а вместо него… ну, сами знаете, Ян Казимир этот, который нынче заделался Иваном Адамовичем. Он, я слышала, завтра уже уезжает в Тару, так может, напоследок бы зашел, посмотрел Катерину Аполлоновну. Но Таня говорит, она ни в какую – как услышала его имя, то чуть не в плач ударилась. «Нет», – говорит, – «Не подпускайте ко мне этого человека!». Таня, а вы знаете, она у нас из пугливых, и та уже его бояться перестала – знает, что плохого от него никто не видел – говорит ей, мол, ничего с нем страшного нет, но она чуть ли не в крик, и все тут. Так что только и остается, что выпаивать ее молоком и всем прочим.

– Схожу-ка я, да напугаю ее бараньим жиром, – вырвалось у меня. – Что ни день, то Катерина у нас как-нибудь да страдает.