Книга Другая сторона стены, страница 374 – Надежда Черкасская

«Мое имя – Ян Казимир Маховский. Вечером понедельника, марта двадцатого, года тысяча восемьсот шестьдесят пятого от Рождества Христова я убил свою двоюродную сестру – Марину Менцицкую, которую когда-то моя семья прочила мне в жены. Я едва не задушил ее, опомнился было и оттолкнул, и, падая, она ударилась виском об угол стола в кабинете земского исправника Николая Михайловича Колоривова, а через мгновение испустила дух.

Несколько недель Марина притворялась другим человеком – некой Катериной Седельниковой. Не знаю, существует ли таковая в действительности, и также не знаю, как Марине удалось сделать все то, что она сделала, и все же.

Здесь, в городе Пореченске, я находился в ссылке и помогал доктору Розанову до тех пор, пока тарский исправник не попросил Кологривова направить меня в Тару. Приехав туда, я через несколько дней услышал от местных ссыльных о том, что моя сестра Марина находится в Пореченске. Поскольку я ни разу не видал Катерины Седельниковой, я не знал, что она на самом деле является Мариной. Ссыльные говорили о том, что где-то в пореченских лесах на тракте прячутся ее сообщники. Чтобы было ясно, чего я опасался, я должен сказать, что во время восстания в Царстве Польском Марина была известна, как одна из повстанцев, а после шестьдесят четвертого года считалась без вести пропавшей. Прибыла она в Пореченск с недобрыми намерениями: она знала, что исправник Кологривов владеет кольцом нашего с ней деда – пана Казимира Волколака Менцицкого герба Порай. Почему-то она решила, что это Кологривов поджег особняк деда, впрочем, я думаю, что это не так. Все знали, что дед наш был не в себе, как и все мы.

Не знаю, отчего это у нас. Я склонен полагать, что это все из-за кровосмешения. Я заметил, что это появляется у нас в возрасте около двадцати лет, но у некоторых случается раньше. Первые признаки помешательства я отметил у себя еще до того, как начал учиться в Варшавской главной школе, но я дал себе слово держаться и до сих пор редко выходил из себя. Марина, как мне показалось во время нашей роковой встречи, подошла к действительному началу своего помешательства. Впрочем, это было видно еще до восстания.

В последние несколько недель, до того, как я узнал о том, что Марина здесь, я стал чувствовать себя лучше. Дал себе слово жить спокойно, быть добропорядочным подданным империи и короля Александра Второго. У меня здесь появились друзья, которые полюбили меня, несмотря на все то, что я творил. Как бы ни закончился сегодняшний вечер, я всегда буду помнить Гавриила Соболева, Анатолия Розанова и Маргариту Мацевич. И, конечно, Софью, которую я полюбил за ее дерзость, любопытство, за красоту и ум.

Я не хотел убивать Марину, но она угрожала Софье, которую я люблю. Она, конечно, не любит меня в ответ, но это уже и не важно. После того, как все случилось, я отвел Софью в дом ее жениха. Они должны были позвать полицию или отправиться вслед за ее отцом и братом, которые около часа назад выехали из Пореченска – люди, которые прячутся в лесах, могут убить отца Софьи и ее брата. Я боюсь, как бы эти люди не успели сотворить все то, что собираются.

Я сижу здесь, в своем старом доме, с моим котом Маурицием, и молюсь перед большим медным распятием, что висит у меня на стене. Молюсь перед Остробрамской иконой, которую дал мне мой друг Гавриил. Теперь, когда я обагрил свои руки кровью, хоть и гадкой, но все же родной, я не знаю, как мне поступить. Я понимаю, что Софья и Михаил все расскажут исправнику, и всем станет известно, кто такая Катерина на самом деле, и никто не станет вешать меня или отправлять на каторгу. Но жить с такой ношей мне тяжело. Единственное, что удерживает меня от самого страшного греха – это Господь Бог. И еще я не могу бросить своего кота. Поэтому…»