Книга Другая сторона стены, страница 44 – Надежда Черкасская

Через четверть часа Федот умчал отца в контору земского исправника, а еще через три четверти часа мы доехали до Базарной площади, которая, как и всегда, была заполнена народом. Через неделю начиналась ярмарка, куда съедутся торговцы маслом, жиром, мягкой рухлядью[2] и всем, что только можно продавать в наших краях, а пока все шли кто куда по своим неотложным делам или попросту шатались без дела – быть может, среди праздно шатающихся были и ссыльные, но их не так уж просто было узнать с первого взгляда. В конце площади возвышалась одна из нескольких наших белых церквей – Пятницкая, по правую сторону от нее громоздились каменные и деревянные дома и магазины. Сюда-то и привез меня Федот – аккурат к стеклодувной мастерской – довольно справного каменного дома с резными ставнями. У хозяина здесь трудились не только стеклодувы, но и резчики по дереву и прочие мастера, которые часто бывают так нужны. Федота я отпустила на вольные хлеба и сказала, что прогуляюсь по городу, на что он, ворча, заметил, что мне не следует оставаться одной после вчерашней прогулки.

Войдя в дом, я увидела множество полок, на которых громоздились бутыли, вазы и склянки разных форм, размеров и цветов. Утренний розово-золотой луч солнца врывался в одно из окон и подсвечивал их, проникая сквозь каждое стеклянное творение. Ко мне из дальних комнат, где, должно быть, стояли печи, вышел пожилой бородатыйчеловек – я видела его пару раз, но это был не хозяин мастерской, а он из стеклодувов.

– Доброго утра, барышня. Чего изволите-с? – он слегка поклонился и, достав из кармана чуть закопченный носовой платок, вытер лоб, покрытый испариной.

Я достала из кожаной дорожной сумки несчастную подставку, которая раскололась ровно посередине на две части. Узор из роз был безнадежно испорчен.

– Есть ли у вас человек, который сможет что-нибудь с ней сделать? Или, в крайнем случае, делать новую подставку? – осторожно спросила я.

– Имеется таковой, имеется, барышня, – стеклодув закивал, – ссыльный поляк, если вы не против.

Я с трудом подавила едва не вырвавшийся наружу кашель, улыбнулась и кивнула. В конце концов, Ян Казимир не был единственным ссыльным. Возможно, человек, который как-нибудь сладит с этой подставкой, окажется не таким самонадеянным нахалом.

– Яков Иванович, посмотрите-ка, пожалуйста, голубчик, – воскликнул стеклодув. Полумрак мастерской, казалось, зашевелился и через несколько мгновений оттуда вышел высокий черноволосый мужчина. Он был явно моложе моего отца и всё же вполне годился мне в отцы. Сложно было определить его возраст так сразу, но я подумала, что ему должно быть не больше пятидесяти, хотя выглядел он все-таки чуть более молодо. Пронзительные черные глаза, спина прямая, словно штык от ружья проглотил, прямой, чуть длинноватый нос. Словом, весь он был какой-то прямой и даже немного чересчур. Единственное, что выбивалось из этого прямого ряда – поляк хромал, припадая на правую ногу. Как только «Яков Иванович» заговорил, стало ясно, что он, конечно же, Якуб Ян – акцент был уловим, хотя он и старался говорить по-русски ясно и правильно. В нем я не увидела ни ярости, ни дерзости – ничего того, что было во взгляде Яна Казимира.

– Яков Иванович Мацевич к вашим услугам, – он подошел ко мне и, приняв из моих рук подставку, начал ее осматривать. – Хорошая была работа. Даже есть чувство, будто я где-то видел эти узоры… – он еле слышно вздохнул, – но кочережка тут нужна тоненькая, а я ее, как на грех, забыл. Если вам угодно, чтобы я начал прямо сейчас, то мне нужно отлучиться домой за инструментом. Правда, боюсь, что скоро я не дойду – нога, видите, покоя не дает. Оступился вчера и вывихнул.