Книга Другая сторона стены, страница 46 – Надежда Черкасская

– Гося кипятит бистурии… у меня уже сил на это нет… – он устало провел тыльной стороной ладони по лбу, – хлороформ, клистир, крючки, пинцеты, компрессы и эти жуткие бистурии[3]. Я всё думаю, – он вдруг поднял голову и посмотрел мне в глаза, – как так вышло? Первое родовспоможение в моей практике и сразу же кесарское[4] сечение. Младенец не выжил. Мать жива, а младенец – нет. Его успели окрестить – я сразу позвал батюшку, как только понял, что… Такое бывает, но почему именно в первый раз? – он полез в карман своего сюртука, который виднелся под широким пальто, и извлек оттуда николаевскую серебряную монету в полтора рубля равную также десяти злотым.

– Что бы он сказал? – спросил он, скорее, у кого-то другого, невидимого, но не у меня уж точно, глядя на профиль императора на монете. – Жизнь – это служение. Служение там, где плохо, где холодно, где тяжело. Нужно спасать тела, чтобы душам было, в чем держаться. Но как быть, когда в одном теле сразу две души и еще одно тело, и одно ты не можешь спасти?

– Но спасти две души и хотя бы одно тело – лучше, чем ничего, – тихо сказала я. – Младенец на Небесах.

– А мать на земле, – устало сказал доктор. – Но и то правда, – он всё смотрел на своюмонету с лицом государя и говорил еле слышно, словно сам с собой или с кем-то еще, незримо присутствовавшим рядом, – я смог сделать больше, чем те доктора, что помогали его дочери…

Я в который раз подивилась тому, насколько он молод. Для такого юноши, кажется, потеря младенца при кесарском сечении и вправду была большим нервным потрясением.

– Впрочем, женщина рада тому, что он крещен – тут вы правы, душа спасена. – он встрепенулся и посмотрел на меня, но монету так и не убрал. – Вы второй человек, который говорит мне о том, что я спас столько, сколько мог. Сколько суждено. Первой была Гося. Я знаю ее всего пару недель, но… для ссыльной и такого ярого государственника у нас с ней редкое взаимопонимание, и я ценю эту дружбу, как ценил бы любую другую искреннюю привязанность.

Мне уже хотелось спросить, как они умудрились познакомиться и, более того, успеть подружиться, как внутри дома послышались шаги и через несколько мгновений на крыльце показалась девушка. Гося. Маргарита.

С первого взгляда на нее становилась ясно, что она была дочерью своего отца – конечно, не такая высокая, как он, но такая же прямая, с черными волосами, такими же глазами, заостренным красивым носом. Она была очень бледной, но эта бледность, в отличие от той, которой было отмечено лицо молодого доктора, не выглядела, как следы перенесенных переживаний – она была прирожденной и придавала ей вид красавицы со старинного эстампа с каким-нибудь средневековым сюжетом про несчастную влюбленную колдунью. Маргарита была одета в строгое черное платье с высоким воротом и длинным рядом пуговиц на лифе, спереди на юбке выделялся длинный белый фартук, на котором были заметны мокрые пятна от воды – очевидно, она только что надела его, а тот, что был в крови, унесла кипятить. Сверху девушка набросила на плечи большую пуховую шаль. Остановившись на крыльце, она с интересом посмотрела на меня.

– Софья Кологривова, – сказала я, все еще любуясь ее необыкновенным лицом.

– Маргарита Мацевич, – с легким акцентом представилась она, подавая мне руку с длинными тонкими пальцами. Руки музыканта – это было ясно с первого взгляда. – Надеюсь, вы не испугались вида Анатолия. Он потерял одного из пациентов. С родами это бывает, но у него впервые, так ведь, Розанов?