Книга Другая сторона стены, страница 88 – Надежда Черкасская

Не знаю, было ли это вдействительности так, – прекрасно ли я держалась, но улыбка, посланная мне Михаилом, совершенно вывела меня из строя. Я на несколько мгновений позабыла даже о батюшке, который уже виделся мне мечущим громы и молнии, и уставилась на его помощника, над лицом которого явно потрудились античные скульпторы – не меньше.

– Я был в ответе за Софью и Маргариту. Николай Михайлович сам наказал мне следить и… вот видите, что произошло.

– Полно вам, Розанов, – я наклонилась вперед (оба сидели напротив меня) и схватила его за руку, крепко сжав ее. Ангел с интересом уставился на эту сцену, словно оценивая степень близости наших с Розановым отношений.

– Вы ни в чем не виноваты. Любой в городе знает Внуковых – им как что придет в голову – не отговоришь. А у вас ведь пистолет оказался – без него нам было бы худо.

– Но я должен был защищать вас, – горячо воскликнул он.

– Анатолий Степанович, послушайте, – вмешался Михаил, – не убивайтесь так, право слово. Я вас понимаю, но ведь всё в порядке. Мы все объяснимся с Николаем Михайловичем – и всё разрешится. Как вы понимаете, я, если вы не против, поеду с вами – нужно представиться начальству. В дороге я думал, что заночую на постоялом дворе и утром явлюсь в контору, но теперь понимаю, что никак нельзя.

– Батюшка будет вам очень рад – он вас ждал, – я посмотрела на Ангела и снова увидела его сияющую улыбку. Вот удивится батюшка, когда увидит этого античного бога. Он-то рассчитывал на кого-то «поопытнее», из чего я делала выводы, что к нам приедет седой старец, с которым придется ради приличия высиживать скучные ужины. Действительность в кои-то веки обещала быть куда веселее.

***

В кабинете отца уже с минуту наблюдалась немая сцена – почти как в Гоголевском «Ревизоре», только вовсе не забавная. Я глядела на сидевшего за своим вечным дубовым столом, но при этом, казалось, нависшего над нами седого и злого батюшку, слева от меня, пригвоздившись к стулу, сидел в своих черных газырях Розанов. Сцену этой трагикомичной пьесы украшал Залесский – он упорно не желал садиться и, вытянувшись во весь свой рост, встал за моим правым плечом, положив руку на спинку стула. Что сей пассаж означал – оставалось только догадываться.

В ярко освещенном кабинете меня ждало новое испытание, поскольку Залесский предстал перед нашими глазами во всей силе своейкрасоты – очень высокий, с широким разворотом плеч, он оказался, к тому же, обладателем элегантной темно-русой шевелюры с пробором. Такую прическу я про себя почему-то называла великокняжеской.

– Ну и прием я вам устроил, Михаил Федорович! – после долгого молчания сокрушенно воскликнул отец, – где это видано…? – лицо его при этом было бледным, как конь четвертого всадника. Мне же от взгляда на это бледное, враз как-то будто постаревшее лицо, сделалось дурно, и я бы попросила у Розанова его склянку с летучей солью, если бы или он, или я могли двигаться.

Понять отца было можно – детей у него осталось всего двое. Сын почти всегда был далеко от дома, а дочь – единственное близкое существо, находившееся рядом, умудрилась попасть в историю в обычный ярмарочный день. Помимо всего прочего, меня волновал еще и Розанов – я ни в коем случае не хотела давать его в обиду и уж, конечно, не хотела, чтобы отец думал, будто мы встретились с чаерезами по его вине. Если ему уж так хочется кого-то оттаскать за уши – то это к Внуковым. Им бы не помешало немного воспитания.