Книга Падение Брэдли Рида, страница 64 – Морган Элизабет

Я теряюсь в своих мыслях, но тут его голос заставляет меня отвлечься.

— Прости, что ты сказал? Я просто задумалась.

Соберись, мать твою, Оливия.

— Ты не любитель кофе?

— Что? Нет, кофе – мой любимый напиток на планете, – говорю я в замешательстве. Он указывает подбородком на мою чашку – холодный зеленый чай уже успел оставить лужицу конденсата на столе.

— А, это. Я просто не доверяю им в приготовлении правильного кофе.

В ответ на это я впервые вижу его улыбку.

Это одна из тех улыбок, которая может изменить день с ужасного на прекрасный. Такая, что, если бы ты видела ее каждое утро, ты была бы самым счастливым человеком на свете. Мне срочно хочется по дороге домой купить лотерейный билет, потому что, черт возьми, возможность увидеть то, что, как я почему-то знаю, он показывает не часто вживую, означает, что я сегодня на пике удачи.

— Тогда почему ты здесь?

Я совершенно не могу раскрыть ему, что я здесь, чтобы воспользоваться общественным вайфаем и провернуть свой коварный план по отмщению бывшему.

Вместо этого я рассказываю ему другую версию правды.

— Потому что все в моем офисе сводят меня с ума и кудахчут надо мной, чтобы убедиться, не сломаюсь ли я сегодня окончательно. Думаю, есть большая вероятность, что они заключили пари, когда именно это произойдет.

— А ты?

— Что я?

— Собираешься сломаться?

Мой первый импульс – сказать «нет, конечно же нет», но вместо этого что-то в Андре заставляет меня сказать ему правду.

— Не совсем… По крайней мере, не в том смысле, в котором они думают. Не в том смысле, что я сейчас ни с того ни с сего разрыдаюсь. А скорее, я отстригу все мои волосы кухонными ножницами и вырежу мое имя на кожаных сиденьях его машины – в этом смысле.

На этот раз я не получаю полноценной улыбки в ответ, но уголки его губ снова подрагивают.

Тепло скользит по мне.

— Тебе бы пошли короткие волосы, – говорит он.

Это шок для моей системы – услышать комплимент от него.

— Моя мать меня убьет, – говорю я не задумываясь и наблюдаю, как он хмурит брови.

— Сколько тебе лет? – спрашивает он.

— Двадцать шесть. В декабре мне будет двадцать семь.

Он издает какой-то «хм-м‑м», ничего не выражающий звук, но его лицо свидетельствует обо всем, что он думает.

«Двадцать шесть лет, и не хочет стричь волосы из-за реакции матери».

— Так, значит, ты прячешься от коллег? – спрашивает он, меняя тему.

Я почти говорю «нет».

Почти говорю ему, что пошутила, что они все супер и у нас никогда не было никаких проблем. В конце концов, я соврала, что приехала сюда, чтобы поработать. Еще одна ложь не сильно отяжелит чашу весов.

Но вместо этого я говорю ему что-то другое.

Вместо этого я пожимаю плечами и играю с соломинкой в своем стакане, помешивая напиток, чтобы лед издавал приятный скребущий звук, прежде чем заговорить вновь.

— Они хотят как лучше, но я устала от того, что они беспокоятся обо мне. Если еще хоть один человек спросит, как у меня дела, я выкину что-то похлеще Тони Хардинг^[11].

Его глаза расширились, и я не могу не улыбнуться.

— Ух ты, как жестко.

— Попробуй жить с ощущением, что все люди в твоей жизни буквально с замиранием сердца ждут, когда у тебя случится нервный срыв. Вот это жестко.

— Понял. Не спрашивать, как у тебя дела.

Чувство вины овладевает мной.