Книга Потерянный для любви, страница 169 – Мэри Элизабет Брэддон

— Но как это мило –  отыскать именно то, что понравилось бы мне больше всего! Я бы никогда не смогла пойти к обойщику, выбрать у него в магазине все самое лучшее и сказать: «Пришлите мне это домой». Это было бы верхом эгоизма. И потом, купить что-то самой не так приятно, как получить от тебя в подарок. Как ты узнал, что я люблю синий с белым?

— Разве я не видел, что ты их носишь? Было бы странно не знать твои любимые цвета, дорогая, когда твои вкусы и наклонности –  самое интересное из моих исследований!

Так началась супружеская жизнь, которая в своем простом счастье была сродни пасторальной поэме. С одной стороны –  самая глубокая и сильная любовь, на которую способно человеческое сердце; с другой –  нежная привязанность, вызревшая и укрепившаяся со временем. Если бы еще можно было повернуть ключ в комнате памяти и сказать себе: «Я больше никогда не отопру эту дверь», –  Катберт Олливант, вероятно, был бы доволен до предела, но даже его энергичный ум потерпел неудачу в попытке забыть один эпизод, и мысль о том летнем дне на утесе близ Бранскомба вставала перед ним подобно призраку, в самые счастливые из его часов.

Хотя это полное сожалений видение и не могло разрушить его счастье, оно придавало радости лихорадочный привкус –  как чему-то скоротечному. Сам собой напрашивался один роковой вопрос: «Что, если она узнает правду?»

Или что, если в недобрый час ей будет изложена версия врага, а настоящая правда, известная всевидящему Судье, останется от нее скрыта? Получи она часть правды из злобных уст, поверила бы всей, рассказанной им самим? Поверила бы ему хоть на мгновение, если бы поняла, что он обманывал ее все это время, знал историю смерти ее возлюбленного и скрывал от нее, стал причиной этой смерти, улыбался ей в лицо и делал вид, что утешает ее?

«Есть такие измены, каких женщины не прощают, –  думал доктор Олливант, –  и моя –  из их числа».

Что бы он ни делал для нее, какую бы услугу ни оказывал, как ни доказывал бы свою безграничную любовь снова и снова, он всегда помнил об этом непрощенном, нераскрытом зле и думал, что она презрела бы его доброту и отвергла его дары, если бы только знала. И рок всегда маячил на его пути в лице Джареда Гернера, с которым, как уже выяснил Катберт Олливант, было не так уж легко иметь дело.

Так что среди приветливых цветов его Эдема всегда таился скорпион, и когда Флора ласково смотрела на него, мысли о самых мрачных возможностях проносились по укромным уголкам его мозга, отравляя всю радость.

Что-то в его поведении заставило Флору заподозрить, что у него есть потаенные тревоги, и однажды она упрекнула его в том, что он скрывает от нее свои беды.

— Я не хочу быть женой только в радости, Катберт, или чтобы со мной обращались как с ребенком, хотя мне очень приятно, что вы с мамой так меня балуете. Иногда у тебя такой страдальческий взгляд, он на мгновение омрачает твое лицо, как набежавшая туча. И я слышу, как ты вздыхаешь, даже когда улыбаешься. Я знаю, тебя гложет какая-то тревога, которую ты решил от меня утаить. Это дурно с твоей стороны, дорогой. Я имею право разделить с тобой твои тяготы.

— Ты облегчаешь их, любимая. Что до трудностей, в моем ремесле их всегда хватает. Я не должен привносить работу в семейную жизнь. Матушка может сказать тебе, что у меня нет собственных проблем. Провидение ко мне очень благосклонно. Я зарабатываю больше денег, чем мы можем потратить. Мое имя растет в профессии. И у меня самая милая жена, которую Небеса когда-либо даровали грешному смертному.