Книга Да здравствует жизнь!, страница 76 – Софи Жомен

— А вы? Мне показалось, вы упоминали о своих проблемах с весом?

Я не хочу, чтобы это выглядело так, словно я ее осуждаю – вдруг и ее мать терроризировала, чтобы заставить похудеть?

Элен глубоко вздыхает.

— В виде исключения я сейчас выйду из роли психотерапевта. Думаю, мой опыт поможет вам понять, что не бывает ничего очевидного, как бы нам ни казалось.

Я киваю, и вся обращаюсь в слух.

— Я была тучная, даже толстая, – начинает она. – Я уже родилась с ожирением и оставалась такой до тех пор, пока… не достигла вашего возраста.

И тут я просто теряю дар речи! Потому что невозможно поверить, что она когда-нибудь могла носить размер больше тридцать восьмого!

— Мои родители – прекрасные, добрые люди, но мать откармливала меня, как индюшку, а отец не выносил, когда люди советовали мне меньше есть. Это особенность нашей культуры – если уж садишься за стол, то ешь как следует. Даже налегай посильнее – это признак здоровья и дань уважения и признательности хозяевам.

Я сочувственно вздыхаю.

— Мои родители не желали замечать, что я страдаю, а я не смела рассказать им, как меня презирают в школе. В начальных классах, в коллеже, в лицее… Это был ад. Я поступила в университет, но насмешки не закончились и там. Я дошла до крайней степени ожирения и оставалась такой до тех пор, пока годы спустя у меня не случилось глубокое разочарование в любви.

— Я очень вам сочувствую.

— Не стоит, я совершенно уверена, что каждое испытание дается нам для того, чтобы мы развивались. Я решилась на операцию, похудела, перенесла много хирургических вмешательств, ушла из клиники, где работала, и решила открыть свой кабинет, чтобы помогать людям, которые оказались в той же ситуации, что и я. И сегодня я ни о чем не жалею.

— А ваши родители, вы их простили?

— Простила за то, что они такие, какие есть?

Улыбаясь, она наклоняется ко мне, чтобы никто не мог нас услышать, и ее карие глаза как-то по-особому сияют:

— Если вам и нужно что-то запомнить из этого разговора, то только одно: Марни, простите себя, и вы наконец обретете покой.

Я проглатываю еще одну гренку и растерянно моргаю.

Аминь.

В этот день Пакита с Арманом играли в «Уно^[61]», смотрели фильм, занимались любовью, вместе готовили арепы.

Они также немного поспорили. По идиотскому поводу. Она хотела сделать ему подарок, но он счел это неуместным. Только он мог делать подарки. У нее была уже куча подарков от Армана, у него же не было от нее ничего. Это ее огорчало, но он говорил ей, что ему не нужны никакие сувениры, чтобы думать о ней и вспоминать часы, которые они провели вместе.

Он надел куртку и перед уходом заботливо пригладил ей волосы.

– Я люблю тебя, Пакита… Может, я не самый лучший из мужчин и понять меня не так просто, но я люблю тебя. Не сомневайся.

– Я тоже тебя люблю…

Арман прижал ее к себе и поцеловал в волосы. А потом ушел.

Завтра их роману исполнится три года. И, как всегда, в этот день она будет одна. Без него.

— Ты вчера поздно вернулась? – спрашивает по телефону Элиотт.

Половина седьмого утра. Прижимаю смартфон к уху, плетусь на кухню, еще не продрав глаза, и падаю на стул так грузно, словно летела с пятнадцатого этажа. Элиотт разбудил меня своим звонком – видимо, считает себя ранней пташкой.

— В половине одиннадцатого.