Книга Поэма о Шанъян. Том 3–4, страница 47 – Мэй Юйчжэ

— Цзинь-эр, скажи, что произошло после того, как нас разделили в Хуэйчжоу?

Уголки ее рта чуть дернулись, зрачки сузились. Горько улыбнувшись, она спросила:

— Цзюньчжу в самом деле хочет это знать?

Я встала, подошла к ней, достала шелковый платок и утерла кровь с ее лба.

— Встань и говори.

Она как будто не услышала меня и продолжила стоять на коленях. Схватив меня за рукав и подняв голову, она сказала:

— Его высочество приказал мне забыть об этом и никому не говорить… Однако, если цзюньчжу желает знать, Цзинь-эр не вправе скрывать это!

От ее улыбки мне стало не по себе. Вырвав рукав из ее пальцев, я сказала:

— Цзинь-эр, встань.

— Помните, как вы спросили у меня, что я хочу на свой пятнадцатый день рождения?

Она пристально смотрела на меня. Мы в то время уже жили в Хуэйчжоу, и я дала ей слово, что на пятнадцатилетие исполню любое ее желание. Тогда она отказывалась от моего предложения и говорила, что все ее желания уже исполнены. А я подумала, что она просто еще ребенок и многого не понимает.

Цзинь-эр слабо улыбнулась и продолжила:

— Тогда я всем сердцем весь век хотела служить его высочеству.

Я растерянно смотрела на нее, затем закрыла глаза и беззвучно вздохнула.

В те славные годы она преданно служила мне, никто особо не замечал ее существования. В мире между мной и Цзыданем она была лишь едва заметным украшением. Вот только мы забыли, что она тоже взрослеет, и, как молодая девушка, имеет право на любовь.

В тот день, когда меня похитили в Хуэйчжоу, она не знала, жива я или мертва. Она так перепугалась, что хотела как можно скорее сообщить об этом Цзыданю. Вот только она боялась, что, если Цзыдань узнает о моей кончине, он не сможет этого пережить. Она чувствовала, что в эти тяжелые времена с ним должен быть кто-то рядом, поэтому бежала прямо к нему. Одинокая хрупкая девушка из Хуэйчжоу решила пересечь тысячи ли до самой усыпальницы… Вспоминая, какой хрупкой была Цзинь-эр, я поражалась – откуда в ней было тогда столько смелости?

В тот год Цзыданя еще не заключили в тюрьму. Да, он был очень далеко, но на свободе. Когда Цзинь-эр рассказывала об этом, выражение ее лица оставалось грустным, но бесконечно нежным.

— Я добралась до усыпальницы и действительно увидела его. Я не ожидала, что, когда он увидит меня, он так обрадуется! Он был так счастлив, что заплакал.

Ее глаза засверкали – она словно вернулась в тот день, когда воссоединилась с Цзыданем.

— Когда я увидела, как он счастлив, мне не хватило сил сообщить ему плохие новости. Тогда я не знаю, почему решилась на это, но в итоге я обманула его… Я просто хотела на время скрыть это, чтобы он не грустил… Я сказала, что меня послала цзюньчжу служить его высочеству и впредь оставаться с ним. Он поверил мне без всяких сомнений. Императорская усыпальница далеко, и мало кто доезжал дотуда. Только через три месяца мы узнали, что цзюньчжу избежала опасности. Его высочество понял, что я солгала, но не обвинил меня. Тогда я и решила остаться с ним до конца своей жизни. Когда его заключили в тюрьму, я не отходила от него. С ним была только я одна…

Цзинь-эр говорила спокойно, с милой улыбкой на губах, погрузившись с головой в воспоминания, которые принадлежали только ей и Цзыданю.

— Я думала, что вся наша жизнь будет такой. Я буду с ним, а он – со мной. Что мы останемся вдвоем в усыпальнице до конца наших дней… – Вдруг голос Цзинь-эр дрогнул и изменился – ей словно сдавили горло. – Впоследствии его перевели в одиночное содержание под стражей, и мне запретили быть с ним рядом. Я жила одна и лишь тайком могла навещать его раз в день. Однажды ночью ко мне в покои вломился пьяный солдат…