Книга Пусть она вернется, страница 45 – Синтия Кафка

Вот она, передо мной, кажется, что это она за мной наблюдает. Мать сидит на пляже из черной гальки, под грозовым небом, и все ее внимание сконцентрировано на горизонте, как если бы она ждала мужа-моряка, ушедшего в плавание. Мама не очень постарела, во всяком случае не так, как я предполагала, глядя в телевизор. Если только живописец не омолодил ее внешность.

Я изучаю картину досконально, словно на выходе меня будут с пристрастием допрашивать о каждой детали, а холст вот-вот самоуничтожится. Она кажется такой реальной. Похоже, я бы даже не удивилась, если бы нарисованная женщина встала, перешагнула через раму и оказалась рядом со мной, среди книжных стопок.

У меня внезапно кружится голова, перед глазами мелькают черные точки. Даже не глядя на нее, я еле-еле выговариваю слова благодарности Амели, которая стоит рядом, выбегаю из помещения, быстро обхожу зал и оказываюсь на ступеньках входной двери. И наконец могу дышать.

Мне надо подумать обо всем, что только что произошло, но мой мозг отключился, как будто у него выключили питание. Меня догоняет Тимоте со сложенным листком в руке и молча садится рядом.

— По крайней мере, теперь я уверена, – выдыхаю я, чтобы прервать молчание.

Он кладет руку на мое колено, но я неожиданно ее сбрасываю. Я пришла в себя, поэтому вспоминаю странное поведение Тима и оно не дает мне покоя.

— Ты можешь все объяснить?

Он наклоняет голову.

— Не хочешь найти более подходящий уголок для беседы?

— Все так серьезно? – спрашиваю я, безуспешно пытаясь понять, что же такое он умудрился скрыть от меня.

— Я сейчас, – отвечает Тим, игнорируя мой вопрос. – Позволь только попрощаться с Амели перед отъездом.

Я киваю, надеясь, что эти несколько мгновений рассеют туман, охвативший мои мысли. С тяжестью на душе я встаю и иду к машине.

Дорогу в Санта Севера, на ближайший к Лури пляж, мы совершаем в почти священном молчании. Я пытаюсь собрать вместе обрывки разговоров, знаки, которые я могла пропустить.

Мы молча выходим из машины и садимся на гальку.

— Мне очень жаль, – начинает Тимоте.

— А конкретнее?

— Жаль, что я сознательно скрыл от тебя информацию.

— Опять не понимаю, Тим. Какую информацию?

— Ладно. Было…

— Пожалуйста, без вранья, – командую я холодно.

Он кусает губы и подходит ко мне ближе.

— Обещаю. Ну вот. Я смог договориться, чтобы нас пустили на эту выставку, но пришлось подергать за ниточки, за которые не следовало дергать.

— Пока понятнее не стало.

Тим чуть наклоняется ко мне.

— Ладно. Ты помнишь Мари-Лин? Я сказал тебе, что знаю ее по работе в галерее, торгующей предметами искусства, но это не вся правда. На самом деле я познакомился с ней в ассоциации волонтеров, занимающихся пропавшими людьми и помощью их семьям.

— Но… Каким образом?

— Я сам волонтер.

Мне нужно пару секунд, чтобы закрыть рот и прийти в себя. Нога Тимоте нервно отбивает по гальке воображаемый ритм.

— И давно?

— Шесть лет, но это не самое главное.

Я безуспешно пытаюсь не эмоционировать и как можно суше говорю:

— Не самое главное? Что еще ты скрыл от меня? У тебя трое незаконных детей, ты работаешь на ЦРУ? Ты выращиваешь в гараже карликовых панд на продажу?

Несмотря на серьезность спора, он не может сдержать смех.

— Нет, самое главное, на что ты можешь серьезно обидеться – это то, что я знал имя художника, который написал этот портрет, еще до нашего приземления в Бастии. Это благодаря Виржини, коллеге, которая не смогла сегодня приехать и из-за которой получился весь утренний переполох.