Книга Ушла в винтаж, страница 115 – Линдси Левитт

А Джинни уже обнимает Кэндес. Без лишних разговоров, просто подходит и обнимает:

— Хорошо, что мы с тобой встретились. У нас сегодня вечеринка. Надеюсь, ты сможешь остаться.

Кэндес застывает в объятиях моей сестры.

— У меня в восемь самолет.

— Прекрасно! У нас в запасе еще два часа. Ты уже знакома с нашим папой?

Кэндес мотает головой.

— О, он тебе понравится. В общем-то, он твой брат, так что выбора у тебя нет. И у нас тут полно всякой ретроеды, если ты вдруг проголодаешься. А если ты, как и я, не хочешь отравлять организм плотью животных, я сделаю тебе смузи.

Джинни отрывается от Кэндес, и я уже жду свою порцию обнимашек, но вместо этого она довольно сильно хлопает меня по руке:

— Это тебе за то, что ничего не рассказала. – Новый удар. – И за то, что не предложила им войти. – Она снова заносит руку. – А это за твой дурацкий список.

На этот раз я блокирую удар.

— Я собиралась тебе рассказать, но не хотела смазывать твои впечатления от первого поцелуя!

— Первый поцелуй? – Бабушка расплывается в улыбке.

Джинни закатывает глаза:

— Заходите в дом, расскажу вам, пока мой кавалер не пришел, только не прикалывайтесь. Тетя Кэндес, ты меня узнаешь очень скоро и очень хорошо.

Причина номер 40 345, почему я люблю свою сестру: смотри выше.

Поскольку я никогда не была на званом вечере, я понятия не имею, чего от него ожидать. Но предполагаю, что такие события редко начинаются с появления в дверях твоей новообретенной тети с умопомрачительной версией платья, которое бабушка сшила себе для бала пятьдесят лет назад, тети, пришедшей для того, чтобы двадцать минут спустя повергнуть родителей в глубокий шок, за которым последует море вопросов, и слез, и серьезных бесед. При этом все судорожно нарезают сельдерей, готовят пунш и – да, втыкают шпажки в закуски.

После всего этого фаршированные шампиньоны, как вы догадываетесь, выглядят довольно скучно.

Кэндес стоит в дверях. Она обнимает моего папу, мою маму, свою маму. Ну вы понимаете. Целое царство объятий. Мама успела сделать двадцать снимков Кэндес, один из кадров – ее руки, переплетенные с бабушкиными. Вне всяких сомнений, эти руки скоро попадут в блог. Папа все время поглаживает Кэндес по голове, как будто она младенец, подкинутый на крыльцо в корзине.

— Увидимся через пару недель! – кричит мама вслед Кэндес, которую папа увлекает в сторонку, чтобы попрощаться с глазу на глаз. Когда мы представили ему Кэндес, он кричал как ребенок, и мы чуть не прослезились, наблюдая такую непосредственную реакцию.

— Что там со списком, о котором ты мне говорила? – шепчет бабушка мне на ухо. – Все пункты удалось выполнить?

— Почти.

— Я знаю, у тебя были идеальные представления о моей юности. Надеюсь, я не испортила все своей большой тайной.

Испортила – неправильное слово. Я немного огорчена, что моя гипотеза оказалась не совсем верной. Я думала, что список перенесет меня во времена, когда все было проще, но в каком-то смысле он лишь осложнил мою жизнь.

— Сейчас ведь мало что изменилось, правда? Быть шестнадцатилетним подростком всегда нелегко.

— Юность – это вечная трагедия, исполняемая на разный манер. Единственное, что меняется – это бутафория.

Я нащупываю бабушкино колечко, висящее на цепочке у меня на груди. Она права. Моя бутафория – компьютер, телефон – вовсе не главное действующее лицо в этой пьесе. Пятьдесят лет назад моя бабушка испытывала точно такие же смешанные чувства. Интернета тогда не было, зато любовь и душевная боль существовали всегда.