Книга Искупление, страница 50 – Элизабет фон Арним

Отчуждение и враждебность нарастали в душе Агаты. После смерти Гастона она долго не могла притронуться к еде, обходилась лишь чашкой чая с кусочком хлеба, да и то изредка. Истинная любовь прежде всего скорбит об утрате дорогого существа, а что есть проявление скорби, если не отказ от пищи? Что между ними общего? Что может быть общего между ее скорбью и этой легковесностью?

Милли тоже уселась – опустилась на край кровати сбоку от сестры. Легкий ветерок из открытого окна колебал пламя свечи, и на стене высоко под потолком металась причудливая тень – громадная голова в капоре. Агата сидела к ней в профиль – ей слишком больно было видеть, во что превратилась сестра, – и если лицо сестры казалось Милли совершенно чужим, то в профиле ее все же проглядывало нечто отдаленно знакомое, ибо профили меняются медленнее, чем лица. Этот профиль мог бы принадлежать какой-нибудь престарелой тетушке, в нем сквозило едва уловимое семейное сходство с Агатой – подобное сходство пугает подчас будущих мужей, что приходят с визитом в дом невесты. Ничего общего с Агги, подумала Милли с горечью, и ее пронзило чувство острой невосполнимой утраты, в опустошенное сердце прокрались тоска и уныние. Ничего общего с ее любимой сестрой, той, что еще пять минут назад наполняла любовью и радостью все ее существо.

Она разгладила платье на коленях, сцепила руки и впилась в них взглядом, будто хотела убедиться, что пальцы ведут себя подобающе. И хоть безотрывно смотрела на них, она их не видела, вообще ничего, кроме Агаты. С необычайной ясностью она видела перед собой чужую женщину с голосом Агаты.

«Сестра моя… Ах, моя сестра!»

— Когда ты покинула Швейцарию? – Скованная вежливостью, она беспокойно спросила первое, что пришло в голову, лишь бы прервать тягостное молчание. Незнакомке на стуле тишина, похоже, не мешала – во всяком случае, она ничего не предпринимала, чтобы ее нарушить.

— Позавчера на рассвете, – ответила Агата, не сводя глаз с комода.

— Но ты, должно быть, устала, – опять проговорила Милли, обращаясь к сцепленным пальцам.

— Вовсе нет, – возразила Агата, адресуя свой ответ комоду.

Тень на стене яростно бросилась вперед и перескочила на потолок. Милли поднялась и закрыла окно.

— Боюсь, тебя продует – сквозняк, – заметила она заботливо и с чувством облегчения от того, что нашла себе занятие, принялась бороться с задвижкой, которая никак не поддавалась.

— Я не боюсь сквозняков, – раздраженно сказала Агата, неподвижно застыв на своем стуле.

— Наверное, в Швейцарии они не редкость, – отозвалась Милли, сражаясь с задвижкой. – Среди гор такого добра полным-полно.

— Чего там, по-твоему, полным-полно? – с угрюмым терпением осведомилась Агата.

— Сквозняков, – пояснила Милли.

— Возможно, – пожала плечами Агата.

Ну что за вздор, подумала Милли, разве не страшная глупость говорить о сквозняках с единственной сестрой после бесконечно долгой разлуки, чопорно сидеть, соблюдать вежливость, вести себя так, будто они едва знакомы, когда в целом свете остались лишь они двое и нет у них никого ближе и дороже друг друга, некому больше их любить и утешать?

Нет, нужно держаться естественно, решила Милли, нужно себя заставить… и хотя руки ее еще тянулись к шпингалету в попытке затворить окно (но то ли задвижка не входила в паз, то ли пальцы не слушались), так или иначе, у нее нашелся предлог, чтобы не оборачиваться, она выдавила: