Книга Песнь затонувших рек, страница 103 – Энн Лян

— Куда поплывем? — спросил Фучай, когда мы отчалили от берега.

«Домой», — хотелось сказать мне, но дом был единственным местом, куда я не могла вернуться. Пока не могла.

— Куда угодно, — ответила я и вдохнула полной грудью. Пахло илом и непролитым дождем. — Отвези меня в какое-нибудь красивое место.

Мы плыли по реке. В ранний час все вокруг окутывала тонкая дымка, будто река была заколдована, каменные понтоны и полукруглые мостики вырастали из тумана. По обоим берегам высились старинные здания с выцветшими от времени серо-белыми стенами, сплошь увитыми густым плющом. Небо окрасилось в розовый, сменившийся бледно-васильковым.

Я села так близко к краю, что еще чуть-чуть и свалилась бы за борт. Мое лицо ласкал ветерок, весла взбивали белую пену, медленное покачивание лодки убаюкивало. Дыша свежим воздухом и любуясь просторами и каналами, тянущимися до самого края света, я могла притвориться, что нет никакого дворца и ворота княжества У не являются для меня преградой, вот только…

— О чем ты думаешь? — голос Фучая вторгся в мои грезы.

«Вот только все это было иллюзией». Я приехала сюда исполнить свою задачу, а не развлекаться.

— Я просто кое-что вспомнила, — ответила я. Дорожки по берегам каналов постепенно заполнились людьми: крестьянами, знатными дамами, торговцами и учениками. Они шли и обмахивались веерами. У прилавков образовывались очереди, люди покупали нарезанную ломтями дыню, нефритовые безделушки и кузнечиков в маленьких бамбуковых клетках. Над воками клубился черный дым. Дым и соль: такими словами поэты описывали княжество смертных. Я вдыхала этот запах, ощущала его вкус. Лодка продолжала путь. Мы проплыли мимо маленькой девочки, несущей в худеньких ручках мотки шелка, их было так много, что они почти закрывали ее лицо. Но она уверенно и твердо ступала по мокрым плитам.

— Не слишком ли она мала, чтобы работать? — спросил Фучай.

Я посмотрела на него. Он спрашивал серьезно.

— Ты не знаешь, на что похожа их жизнь, — ответила я. — В моей деревне девочки вдвое ее младше брались за более тяжелую работу.

— Правда? — Его глаза округлились. Наивный, как дитя, огороженное от всех тревог мира.

— Разумеется.

— Но зачем?

Неужели он не понимал? Нет, его лицо оставалось абсолютно невинным. Мальчик, всю жизнь просидевший за золотыми стенами. Если он и видел кровь, то лишь пролитую на мраморный пол и по его указке.

— У них нет выбора, — ответила я, мой голос был легким, как наша лодка, туманным драконом скользившая по водам канала. — По-другому не выжить.

Я помнила, как мать впервые научила меня мыть шелк-сырец. Мне было четыре года; я только научилась ходить и не спотыкаться. Она была добра и терпелива, превратила все в игру. «Видишь? — спросила она и поднесла сухой шелк к свету. — Смотри, как он будет меняться. — Она окунала его в воду и потерла грубыми пальцами, покрытыми нарывами, а потом снова поднесла к свету. Я восторженно захлопала в ладоши, а она протянула мне моток. — Теперь сама попробуй».

Шелк был грубее, чем я ожидала. Когда я слишком долго держала его в руках, пальцы начинали болеть, а когда он пропитывался водой, он становился очень тяжелым. Я чуть не упала в реку головой вперед вместе с мотком. Мать в последний момент поймала меня за плечи и помогла восстановить равновесие.