Книга Песнь затонувших рек, страница 116 – Энн Лян

— Что? — Фучай нежно прижался губами к моим ключицам, его глаза встретились с моими, он смотрел на меня из-под длинных ресниц. По коже разлилось тепло, а изнутри меня пробрал холод. — Я готов на все, лишь бы боль прошла.

Я глубоко вздохнула.

— Давай устроим пир.

Персиковые деревья снова стояли в цвету. Во дворце навели такую идеальную чистоту и блеск, что можно было провести пальцем по стенам и дорожкам и не заметить ни пылинки. Дул ласковый весенний ветерок, пожухшая за зиму трава снова выросла и зазеленела, как полированный нефрит. С изогнутых крыш свисали фонарики, жемчужно-белым светом освещавшие пруды и дорожки, ведущие от покоев к покоям. Птичьи песни возвещали о наступлении утра, солнце с каждым днем вставало раньше. Пришла весна, в воздухе разлилось благоухание, из сада госпожи Ю доносился сладкий цветочный аромат, а с кухни дворца — запах пряностей.

Тронный зал преобразился. Стены украсили гобеленами, расшитыми серебряной и золотой нитью, кубки отполировали до блеска. Два больших пиршественных стола тянулись от стены до стены, в центре оставили место для танцовщиц и флейтистов.

— Что скажешь? — спросил Фучай смущенно и взволнованно, будто ученик, показывающий наставнику выпускную работу. — Нравится?

Я окинула взглядом огромный зал. Праздник уже начался, через распахнутые двери к столам стекались гости. Мы вместе составили список приглашенных: в нем значились правители далеких княжеств, аристократы и выдающиеся ученые из самых знатных семей, правители и советники соседних государств. Поводом для пиршества стало окончание строительства нового канала, но имелся у него и другой, личный повод — поднять мне настроение. Впрочем, был и третий, но о нем ван не догадывался.

— Все замечательно, — ответила я с улыбкой, скрывая волнение.

Пир действительно производил впечатление. От одного вида яств текли слюнки. Фучай созвал лучших поваров со всего княжества, чтобы те приготовили пир, слуг посылали за травами высоко в горы и вглубь бескрайних равнин, где земля была мягкой, а вода — сладкой, как мед. Столы ломились от сладостей: ферментированных рисовых шариков на пару, пропитанных липким и сладким вином; разноцветной рисовой пастилы всех цветов радуги в форме золотых слитков, листьев магнолии и цветущих бутонов с добавлением бобовой пасты, соленых орешков и кунжута; масляных лунных пирожков, украшенных цветочным орнаментом и иероглифами, означавшими мир и процветание. Все эти десерты выглядели так красиво и изящно, что жалко было пробовать их. Однако главные украшения пиршества лишь прибывали ко столу: слуги вносили глиняные горшки со свининой, плавающей в соевом соусе, в каждом ломтике, обжаренном до золотисто-коричневой корочки, идеально сочетались пропорции мяса и жира. Сбоку лежали четыре ровных ломтика яйца и впитывали соки.

Гости расселись по местам, и звякнул колокольчик. Слуга, стоявший у ворот, объявил:

— Ван Гоуцзянь и советник княжества Юэ Фань Ли!

Сердце сжалось, будто кто-то схватил его ледяной рукой. С огромным усилием я подавила прокатившуюся по телу дрожь, вызванную наплывом чувств, надеждой и страхом. Растерла ладони и повернулась к воротам.

Они вошли, как полагалось по этикету: сперва Гоуцзянь — я впервые видела его одетым в роскошное платье сообразно статусу вана, — а за ним Фань Ли. Я смотрела только на Фань Ли. Он выглядел совершенно здоровым, двигался легко и плавно и ступал, высоко подняв голову. На нем было темно-синее платье, складки при движении трепетали, как река, покрывшаяся рябью на ветру.