Книга Песнь затонувших рек, страница 46 – Энн Лян

«Неудивительно, что Гоуцзянь так ненавидит вана У, — подумала я, облокотившись на уступ. Я вспомнила ядовитый взгляд Гоуцзяня, ненависть, с какой он произносил имя Фучая. — Дело не только в политике — это личная обида. Фучай отнял его княжество и нанес ему личное оскорбление».

А потом я кое о чем вспомнила.

— Фучай издевался только над Гоуцзянем?

— О чем ты? — насторожился он.

— Твои шрамы. — Признавшись, что видела их, я почувствовала себя преступницей. — Их нанес ван У? Когда ты был у него в услужении?

— Мне уже не больно, — ответил он, что, видимо, означало «да». — Я к ним привык.

Вероятно, он говорил правду. Его лицо оставалось холодным и неподвижным, как луна в небе. И все же я почувствовала жгучую ярость, во мне проснулось желание убивать. Я поняла, что не забуду этого и буду мучить тех, кто сделал это с ним, кто оставил на его спине следы своей ненависти. За один этот проступок я уничтожу все их княжество. Мои ногти заскребли по камню.

— Не стоит из-за этого расстраиваться, — тихо произнес Фань Ли. А потом, видимо, желая сменить тему, добавил: — Теперь ты понимаешь, почему Гоуцзянь так хочет отомстить.

— А ты? — спросила я, гнев развязал мне язык.

— Что я?

— Ты вечно говоришь о княжествах и великих планах, об истории и долге, небесах и тех, кто под ними… — Я не удержалась и посмотрела на него, на очертания его губ в слабом свете. И уже не смогла отвести взгляд. — У тебя нет собственных желаний? Ты никогда не хотел ничего для себя?

Он посмотрел мне в глаза. Меня пробрало холодом, и я старательно придала своим чертам нейтральное выражение, чтобы не дать ему понять, какого ответа я жду.

Повисло долгое молчание.

Кроны деревьев зашелестели: может, птица взлетела, а может, подул ветерок.

Потом он повернулся, оттолкнулся от стены и бесшумно, как кот, спрыгнул в сад. Сердце замерло. Значит, это конец. Он ничего мне не расскажет, не хочет, чтобы я знала. Возможно, это даже к лучшему. Некоторые слова лучше не произносить вслух. Нам скоро уезжать, скорее всего, я никогда больше не увижу его. Он зашагал к дому, а я смотрела ему вслед, за ним тянулась длинная тень…

Потом он остановился. Повернул голову, и я различила в полумраке его точеные черты. Он поджал губы, нахмурил брови, на его лице отражалась тяжелая внутренняя борьба.

Тихо — так тихо, что потом мне казалось, что я это придумала — он произнес:

— Хотел.

Тем же вечером на моей постели разложили свадебное платье.

Оно было насыщенно-алого цвета — цвета пролившейся крови, прокисшего вина, зацелованных губ. По бокам, широким рукавам и поясу шла вышивка золотой нитью: парящие птицы, хвосты фениксов и плывущие облака, распустившиеся хризантемы и лилии, сверкающее солнце в окружении звезд. Ничего более прекрасного и ужасного я в жизни не видела. Сердце сжалось, когда я заметила на платье записку, написанную аккуратным каллиграфическим почерком Фань Ли: «Примерь, оно должно быть впору».

На ощупь ткань оказалась такой же мягкой, как на вид. Такой дорогой шелк мне приходилось только мыть, одежду из него я не носила. Длинная юбка водопадом ниспадала до самого пола и плескалась у ног алыми волнами. Платье идеально сидело, словно было сшито специально для меня, по моим меркам.

Дрожащими руками я сама завязала все ленточки, разгладила складки на талии и убрала волосы наверх, заколов прическу тонкой нефритовой шпилькой. С нее свисали янтарные бусинки, которые побрякивали с каждым моим шагом.