Книга Песнь затонувших рек, страница 64 – Энн Лян

— Наконец они ушли, и мы можем поговорить спокойно, — с легкой улыбкой промолвил Фучай. — Придворное заседание. Какая скука, — он закатил глаза, будто речь шла об унылой пьесе. — Мои советники — тупые чурбаны.

Это могла быть ловушка. Но возможно, именно сейчас мне выпал шанс заманить его и сделать то, что не удалось другим наложницам — глубоко его заинтересовать. Прежде чем влюбить его в себя, мне надо было сделать так, чтобы он меня запомнил.

— Могу я называть вас по имени? — спросила я. — Или вы предпочитаете «ваше величество»?

Поначалу он не ответил: он сосредоточенно смазывал мазью мою рану. Его прикосновения были на удивление нежными, и, нанеся мазь палочкой, он всякий раз наклонялся и дул на больное место. Иногда я притворно морщилась от боли, и тогда он извинялся и начинал мазать еще аккуратнее. Должна признать, от волка я такой ласки не ожидала.

И все же в глубине души я ждала, когда он обнажит клыки. В любой момент ему могло надоесть играть в лекаря, он мог передумать и решить заняться более приятной игрой. Мы оба расположились на кровати, двери были закрыты, окна заперты, а Фучай славился своей любовью к борделям и красивым женщинам.

— Можешь называть меня по имени, — ответил он, и я вздрогнула, очнувшись от размышлений. Я даже не сразу вспомнила, о чем мы говорили.

— Хорошо, — медленно ответила я, прощупывая почву. — Фучай.

Он широко улыбнулся, и его взгляд вдруг показался мне очень обаятельным.

— Мне нравится, как ты произносишь мое имя. Повтори.

— Фучай.

Он выпрямился и закрыл глаза, вид у него был довольный, как у кота, греющегося на солнце.

— Давно никто не называл меня так.

В моем княжестве правителя тоже было не принято называть настоящим именем. Но я притворилась, что удивлена.

— Никто?

— Они, кажется, считают, что мне это не нравится, — с сарказмом произнес он. Его ресницы затрепетали, он открыл глаза и искоса посмотрел на меня, а улыбка превратилась в его обычную презрительную усмешку. — Думают, стоит назвать меня по имени, и… — он сделал жест, будто перерезает горло, — …это будет стоить им головы. Разумеется, они боятся не просто так, ведь однажды я отрубил голову солдату за то, что он назвал меня по имени, но это был не единственный его проступок: он очень надоел мне.

Меня пронзил страх. Как спокойно он упоминал об убийстве. Но помимо страха я ощутила знакомую ярость. Как бы ласково он ни ухаживал за моими ранами, он причинил огромное горе моей семье, народу и стране. Моему возлюбленному.

Но я не позволила всем этим чувствам отразиться на лице.

— Цзысюй говорит, что нельзя казнить всякого, кто меня раздражает. Его, конечно, беспокоит не сам факт казни, а то, как я это делаю. «Ах, если бы ваш мудрый отец сейчас вас видел, — Фучай так правдоподобно изобразил суровый скрипучий голос советника, что я чуть было не решила, что тот незаметно вошел в комнату. — Этого человека не в чем было упрекнуть, он никогда не ошибался! Он знал, как добиться того же результата и не прослыть тираном и пьяницей». Но зачем мне утруждать себя многоступенчатыми интригами, чтобы избавиться от одного-единственного человека? Зачем быть ваном, если никого не можешь казнить? Только Цзясюю об этом не говори, — добавил он с заговорщическим видом, — не то мне придется вытерпеть очередную длинную тираду о том, что все «ради моего же блага».