Книга Тайный сад в Париже, страница 48 – Софи Бомон

— Все что хочешь, милая, – улыбнулась Матти.

— Почему мама не была близка с тобой и с папи́? – Эмма осеклась. – Прости. Наверное, это не то, о чем тебе хочется говорить, но просто я не понимаю.

Матти подалась вперед и коснулась ее руки.

— Я очень даже хочу об этом говорить, деточка. Но не знаю, смогу ли объяснить. Дело в том, что Коринна смотрела на мир не так, как мы с Аленом. Мы очень ее любили, но нам не всегда было легко ее понять. Она бывала очень контрастной, видела мир черно-белым, с самого детства – оттенки серого ее смущали. Но по-настоящему трудно ей стало в подростковом возрасте. Мне кажется, она страдала от ощущения, что не может органично встроиться в мир, и для самозащиты стала нетерпимой и высокомерной – и с нами, и с другими. Мы старались с ней ладить, насколько могли, – и это, быть может, была наша ошибка. Но конфликтовать с ней было бы, наверное, еще хуже. – Матти вздохнула. – Уезжая, Коринна уже не была так зла и презрительна, как в отрочестве, но и общительнее не стала. Ее отъезд в каком-то смысле был облегчением и для нас. Мы думали, что путешествие в Австралию пойдет ей на пользу, что она вернется с иным мировоззрением…

Что было дальше, Эмма знала. Коринна не вернулась в Париж, смягчив свои взгляды под влиянием времени и расстояния. Вместо этого через несколько месяцев, когда вся ее связь с родителями свелась к одному краткому звонку, известившему их о ее благополучном прибытии, и нескольким почтовым открыткам, Коринна сообщила им о трех коренных переменах в ее жизни: она родила ребенка, она встретила Пэдди, и она не собирается возвращаться.

— И как вы восприняли новость о моем рождении?

— Как ты, думаю, понимаешь, это было потрясение. Мы даже понятия не имели о том, что она беременна, никогда не видели никого из ее молодых людей, до Пэдди она ни о ком не говорила. А что он не может быть твоим отцом, мы знали, по времени не выходило. Так что весть о тебе была и радостной, и тревожной, потому что мы не знали, как она справится, и хотели помочь. Но она велела нам не волноваться, заверила нас, что у нее и у тебя все хорошо, и послала нам твою фотографию. Не могу тебе передать, в каком мы были восторге.

Эмма знала, о какой фотографии идет речь. Лысый ясноглазый младенец в детском кресле; она стояла в серебряной рамке на полке в гостиной.

— Коринна ясно дала понять, – продолжала Матти, – что не хочет отвечать на вопросы, и мы поняли. Мы были рады, что она регулярно информировала, как ты растешь. Мы приехали в Австралию, когда тебе было почти три года, – такая радость! Очевидно было, что в Австралии Коринна куда счастливее, чем была во Франции, так что мы, хоть визит наш и был кратким, вернулись с куда более легким сердцем. А потом приехали уже вы, и ты была таким прекрасным, любознательным и радостным ребенком – передать тебе не могу, как мы оба были счастливы.

— Я тоже была рада, – сказала Эмма срывающимся голосом, – и очень жалею, что не уговорила маму приехать еще. Надо было съездить, навестить тебя и папи́, когда я стала жить отдельно, пока он еще…

Она не смогла договорить – ее душили слезы.

— Милая моя, – сказала Матти, беря ее за руку, – ты была ребенком, не тебе было это решать. Мы знали свою дочь и приняли ее такой, какой она была, – пусть иногда нам и хотелось, чтобы что-нибудь было по-другому.