Книга Лаванда и старинные кружева, страница 24 – Миртл Рид

— На самом деле в женских слезах нет ничего страшного, – пояснила Рут. – Они сродни предохранителю. Если бы женщины не умели плакать, то просто бы взорвались.

— Я всегда считал слезы признаком скорби, – вздохнул Уинфилд.

— Вовсе нет, – рассмеялась Рут. – Я, например, плачу, когда очень злюсь, а потом злюсь еще больше, потому что плачу, и начинаю плакать еще сильнее.

— Это открывает пугающие перспективы. А что случится, если вы продолжите все больше злиться из-за своих слез и их поток по причине возрастающей злости будет и дальше расти?

— Понятия не имею, – ответила Рут, не сводя с него темных глаз, – но это многообещающая область для исследований.

— Не хочу видеть этот эксперимент.

— Вы и не увидите, не волнуйтесь.

Повисло долгое молчание. Уинфилд принялся рисовать прутиком какие-то узоры на голой земле.

— Расскажите мне о женщине, которую считают сумасшедшей, – вдруг попросил он.

Рут вкратце описала мисс Эйнсли, отметив ее красоту и обаяние. Сперва Уинфилд слушал равнодушно, но, когда она упомянула о коврах, вазе из перегородчатой эмали и окаймлявших занавески настоящих кружевах, весьма заинтересовался.

— Познакомьте меня как-нибудь с ней, – равнодушно заметил он.

Рут посмотрела ему прямо в глаза.

— Мисс Эйнсли – не тема для газетной статьи, – недовольно бросила она, забыв о собственном искушении о ней написать.

Молодой человек залился краской.

— Не забывайте, мисс Торн, что мне запрещено читать и писать.

— Только на полгода, – жестко возразила Рут. – Никто ведь не станет возражать против специального воскресного выпуска.

Уинфилд поспешил сменить тему, и все же непосредственность беседы исчезла, а в разговоре все чаще возникали неловкие паузы. Наконец Рут встала, расправила сзади пояс и сообщила, что ей пора домой.

Поднимаясь в его компании на холм, она старалась вести себя достаточно любезно, чтобы загладить прежнюю грубость, но, хотя Уинфилд был сама вежливость, в его отношении что-то изменилось, и Рут явственно ощущала некую потерю. Они заметно отдалились друг от друга, однако, несмотря на холодную, безмерную отчужденность, она не сомневалась, что поступила правильно.

Уинфилд распахнул перед ней калитку и развернулся, чтобы уйти.

— Вы не зайдете? – подчиняясь правилам вежливости, спросила Рут.

— Нет, благодарю. Если можно, как-нибудь в другой раз. Я чудесно провел день. – Вежливо улыбнувшись, он зашагал вниз по холму.

Когда Рут вспомнила, что именно мужчина по фамилии Уинфилд женился на Эбигейл Уэзерби, то посчитала этот факт простым совпадением и решила любой ценой защитить мисс Эйнсли. Подумав об этой милой женщине, она испытала душевный подъем, и в тот же миг все мелкие земные заботы словно отступили на второй план. Рут ощутила себя путником, безмятежно шествующим по высокому берегу, у самого подножия которого бушуют беспокойные волны, неспособные причинить ей никакого вреда.

Мисс Торн написала Уинфилду письмо с извинениями, а после порвала его и тем самым обрела некоторое душевное спокойствие, ведь для кого-то главное – выразить свои мысли, а узнает кто о них или нет, не столь важно. Она не удивилась, что больше он не приходил; напротив, почти не сомневалась, что какое-то время ей придется развлекать себя самой. И все же как-то после обеда Рут оделась с небывалой тщательностью и, охваченная неким смутным предчувствием, устроилась в гостиной. Если Уинфилд хотел проявить дружелюбие, ему, безусловно, пора бы уже появиться вновь.