Книга Кровавый навет, страница 127 – Сандра Аса

— Ничто не оправдывает отказ от подобного лакомства! – воскликнул торговец тканями, чуть не облизнувшись. – Лишь неминуемая кончина вынудила бы меня отвергнуть угощение! Если бы я лежал на смертном одре и мне предложили исполнить мое последнее желание, я бы потребовал принести на блюде поросенка от Ботина.

Все захохотали, поддерживая это выспренное признание в любви. Несмотря на то что «Дом Ботина» открылся лишь в январе 1620 года, его запеченные поросята, баранина или козлятина считались лучшим блюдом при дворе; не отставали от них и пирожки, сладкие и прочие, которые всегда находили почитателей.

Владелец заведения, французский повар по имени Жан Ботен, поселился в столице и снял помещение на площадь Эррадорес, которое назвал «Домом Ботена». Французский вариант фамилии просуществовал недолго: вскоре мадридцы принялись произносить ее на испанский лад, изменив последнюю гласную.

— Вот тебе и праведный христианин Себастьян Кастро! – присвистнул оратор, вновь принимая серьезный вид. – Не так уж он и праведен, да к тому же вовсе не христианин.

Откуда ни возьмись появился конторщик, и вокруг него мигом собралась толпа.

— Пойдемте послушаем, сеньоры, – предложил адвокат. – Это Хулиан Атьенса, чиновник казначейства. Обычно он сообщает весьма любопытные новости.

— Я вынужден удалиться, – объявил Энрике, удовлетворенный тем, что выполнил свою задачу. – Счастливого Рождества!

Коснувшись на прощание полей шляпы, он развернулся и зашагал к улице Ареналь, дабы заняться последней частью плана: написать анонимное послание, которое раскроет местонахождение Канделы Боусы. Из кучи мусора, валявшегося на улице, он извлек скомканную бумажку и давно отработавшее свое перо. Затем купил самые дешевые чернила и, вернувшись домой, левой рукой накарябал письмо. Если бы кому-нибудь пришло в голову произвести дознание, ни бумага, ни чернила, ни почерк не выдали бы его.

Свое послание он решил адресовать Хуану Торресу, старшему альгвасилу, рассчитывая, что тот питает неприязнь к Себастьяну. Энрике не знал, сработает уловка или нет, но это был единственный знакомый ему человек в Палате алькальдов, чем надлежало воспользовался.

Сидя в кресле у себя в кабинете и наслаждаясь теплом жаровни, старший альгвасил Хуан Торрес макал оладьи в кувшин с горячим шоколадом и отправлял их в рот.

Несмотря на восхитительный вкус сладчайшего яства, его одолевали горькие мысли: как самому Хуану Торресу, так и прочим придворным чиновникам месяцами не выплачивали жалованья.

Пока его сын сражался на войне, он кое-как выживал благодаря ухищрениям, обычным для членов его гильдии, но после возвращения отпрыска едва сводил концы с концами, поскольку юноша, большой любитель подраться, то и дело затевал потасовки и последствий удавалось избегать исключительно за счет отцовских накоплений.

Эти расходы наносили сокрушительный удар по кошельку Хуана Торреса. В довершение всего бездельник, зная, что не будет наказан, делался все более свирепым, и драки превращались в кровавые побоища. Взять хотя бы недавнюю потасовку в таверне Ушастого: не прибегни папаша к испытанному средству, все закончилось бы виселицей.

Помилование стоило таких денег, что Торрес готов был возненавидеть собственного сына, а заодно и Себастьяна Кастро, этого щепетильного писаку, равнодушного к отчаянному положению мальчишки и отказавшегося брать взятку.