Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 7 – Arden

Но это место не гнило. Оно… исчезало.

Вдоль единственной широкой улицы стояли дома. Их было около тридцати. Но только половина из них выглядела материальной. Эти дома — крепкие, темные, приземистые — стояли уверенно, вростая в землю нижними венцами.

Остальные напоминали миражи или плохую радиопомеху.

Слева от Алены стоял дом, у которого дрожали стены. Контуры крыши расплывались, как тушь на мокрой бумаге. Казалось, кто-то стирал его ластиком, но бросил работу на полпути.

Сквозь бревна соседней избы просвечивала луна. Дом был прозрачным, призрачным, серым.

Алена моргнула, думая, что это последствия стресса. Но видение не исчезло.

«Выцветшие», — подумала она. — «Как старые фотографии, с которых уходит цвет».

Тишина здесь была другой. Не давящей, как в лесу, а звонкой, пустой. Мертвой. Ни лая собак, ни стрекота кузнечиков.

Алена двинулась по улице. Ноги ступали по пыльной дороге, поднимая серые облачка.

Она старалась держаться середины, подальше от заборов.

Инстинкт психолога, привыкшего «читать» пространство, кричал: здесь нарушены законы физики. Беги. Но бежать было некуда. Позади — болото и шепчущая гать. Впереди — дом бабушки.

Свет фонаря выхватил покосившийся штакетник. За ним, у стены полупрозрачного дома, что-то шевельнулось.

Темное пятно отделилось от тени.

Алена остановилась, перехватив фонарик как дубинку. Другой рукой она нащупала в кармане складной нож. Лезвие щелкнуло, раскрываясь.

Звук щелчка прозвучал как выстрел.

Фигура у забора дернулась и повернулась.

Это была женщина. Или то, что от неё осталось.

Бесформенный ватник, просаленный и грязный, скрывал фигуру. На голове — драный пуховый платок.

Старуха.

Она сделала шаг к дороге. Движения были дергаными, неестественными, словно у марионетки, которую ведут неумелые руки.

— Свежая… — просипела она.

Голос был похож на шуршание сухих листьев.

Старуха подняла лицо.

Алена отшатнулась, едва сдержав крик.

У женщины не было глаз.

Веки были, ресницы были, но под ними — сплошная, мутная, молочно-белая пелена. Катаракта, затянувшая всё глазное яблоко, не оставив ни зрачка, ни радужки.

Слепая.

Но она смотрела.

Она поворачивала голову вслед за движением Алены, точно фиксируя её положение. Она смотрела не глазами. Она смотрела носом.

Старуха шумно, жадно втянула воздух, раздувая ноздри.

— Городская… — прошамкала она, облизнув потрескавшиеся губы. — Жирная… Полная…

Она шагнула ближе. Алена увидела её руки — скрюченные, с черными, похожими на когти ногтями.

— Стой! — крикнула Алена. — Не подходи! У меня нож!

Старуха захихикала. Звук был мерзким, булькающим, будто в горле у неё кипела вода.

— Нож… Железо не режет голод, девка. Железо не режет память.

Она протянула руку, делая хватательное движение пальцами.

— Дай… Дай крошку. Не жадничай. Ты полная, у тебя много. Дай детство. Или первую любовь. Или обиду… Обида вкусная, острая…

Алена попятилась.

— О чем вы говорите?

— Память! — взвизгнула старуха, вдруг став агрессивной. — Плату давай! За проход! За воздух! Здесь бесплатно только забытые живут!

Она рванулась вперед с неожиданной прытью.

Алена отскочила, взмахнув ножом. Лезвие рассекло воздух в сантиметре от грязного ватника.

Старуха зашипела и отпрянула, прикрыв лицо руками.

— Злая… Жадная… — заскулила она, сворачиваясь в комок у забора. — Ну и иди. Иди к Вере. Вера богатая, Вера накормит… Или сожрет.