Книга Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки, страница 49 – Виктория Богачева

Почему-то князь всматривался в них, словно держал в руках змею. Когда он заговорил, его голос звенел.

— Как к вам попали письма графа Волынского?

— Вы знакомы?

От волнения у меня пересохло горло, и каждое слово ощущалось так, словно изнутри кто-то водил по нему наждачкой.

Урусов моего волнения совершенно не понимал и не разделял. Он с ленцой пожал плечами, дёрнул уголками губ — не то ухмылка, не то недовольство.

— Волынский — игрок, — сказал коротко, словно это всё объясняло.

«Москва — большая деревня», — старая присказка всплыла в памяти.

— Так откуда у вас письма графа? — недовольство в голосе князя прозвучало железными нотами. — Вы состоите с ним в переписке? — спросил, словно инквизитор.

И вновь в голове пронеслись обрывки случайно услышанного, вскользь прочитанного. Не полагалось женщине вступать с мужчиной в личную переписку, пусть даже и с женихом. Поэтому Урусов так заинтересовался письмами.

— Мой муж состоял, — спокойно ответила я.

— Муж? — брови князя поползли на лоб, и я кашлянула, поднесла к губам руку, чтобы скрыть улыбку.

Поверить в адюльтер Волынского со мной ему было легче, чем поверить, что граф переписывался с непримечательным купцом третьей гильдии с лавкой в не самом фешенебельном районе.

— Так, — Урусов помассировал двумя пальцами веки, и я почувствовала укол совести.

Я знала, что с каждым днём — а ведь их прошло так мало! — князь всё больше сожалел, что взялся за моё дело. Лишь бы не отказался... лишь бы не выставил за дверь, сейчас, когда я впервые приблизилась к чему-то очень важному.

— Когда и как вы нашли письма? Что в них? — требовательным голосом человека, привыкшему к подчинению, спросил Урусов.

Коротко я пересказала ему то, что уже успела поведать Николаю Субботину.

— До востребования, — задумчиво произнёс князь, когда я замолчала. — До востребования мог писать любой человек. В том числе и вы.

— Вы меня в чём-то подозреваете?!

— Нет.

— Тогда будьте любезны избавить от подобных намёков, — отрезала сердито. — О графе Волынском я впервые услышала, когда забрала у стряпчего список кредиторов мужа. Я... хотела встретиться с ним лично, попросить об отсрочке... но в тот день, когда я пришла к нему, граф меня не принял.

На щеках зарозовел нежный румянец. Вспомнив ту неприятную сцену и общение с надменным дворецким, я не сдержалась и покраснела.

— А вскоре получила от него послание, — справившись со стыдом, я продолжила говорить. — Что претензий к Игнату он не имеет, они в расчёте.

Брови Урусова вновь поползли наверх. Казалось, он удивился гораздо сильнее, чем когда узнал почерк Волынского.

— То письмо, наверное, не при вас, — даже не спросил, сказал без особой надежды.

— При мне, — я полезла в ридикюль — тот самый, который забыла здесь накануне.

Все бумаги, что представляли ценность, я носила с собой. Для сохранности.

Едва вытащив письмо из конверта и развернув, я сразу узнала изящные завитки и летящие строки. От досады прикусила губу. Улика была у меня всё время под носом, но в первый раз содержание послания Волынского привело меня в такое замешательство, что я не обратила внимания на почерк. А могла сопоставить всё сама, без вмешательства Урусова.

— Почерк одинаковый, — произнёс он вслух очевидную вещь.

Князь казался по-настоящему удивлённым. Я знала его недолго, но уже успела составить некоторое представление. Почему-то я была уверена, что удивление — не та эмоция, которую Урусов испытывал каждый день.