Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 40 – Юлий Люцифер

Жар его руки ударил в ледяной вихрь, и на секунду вокруг нас столкнулись две стихии — моя и его, белая и темно-золотая. Свет рванул ввысь, почти ослепляя.

А потом все стихло.

Ткань с постамента сползла на пол.

Под ней лежал портрет.

Старинный.

Небольшой.

В серебряной раме.

Женщина в короне льда.

Мужчина с темными глазами.

И между ними — ребенок.

Я смотрела на изображение, не дыша.

Не символический младенец.

Не аллегория рода.

Настоящий ребенок.

Девочка лет трех, светловолосая, с тем же холодным лицом, которое потом станет моим.

В горле пересохло.

— Что… это? — спросила я.

Но уже знала.

И по его лицу видела: он тоже знает.

Он отпустил мой локоть так медленно, будто пальцы не хотели разжиматься.

— Этого не должно было здесь быть, — произнес он хрипло.

— Это ваш ребенок? — спросила я.

Молчание.

Потом он закрыл глаза на секунду.

И открыл уже совершенно другим человеком.

Не королем.

Не мужчиной, который привык контролировать.

Тем, кто слишком долго носил в себе одну и ту же боль.

— Да, — сказал он.

Ледяные стены вокруг нас тихо зазвенели.

Словно сам дворец выдохнул признание вместе с ним.

Я перевела взгляд с портрета на него.

Потом обратно.

В памяти ночного видения вдруг вспыхнуло:

детский плач, оборванный пустотой.

И меня пронзило пониманием.

Не просто потеря.

Не просто трагедия.

Ребенок, о котором мне никто не сказал.

Ребенок, которого будто вырезали из самой истории.

Я подняла глаза на дракона.

— Почему я об этом не знала?

Он смотрел на портрет так, будто если моргнет, тот снова исчезнет.

— Потому что после этого все и началось, — сказал он тихо.

И в этот момент я поняла: северный дворец больше не просто шепчет.

Он ведет меня за руку туда, где ложь уже не удержать никакой короной.

Несколько секунд я не могла отвести взгляд от портрета.

Девочка на нем была слишком живой.

Не безликий символ рода, не условный ребенок, которого художник вписывает в композицию ради красивого баланса. Настоящая. С чуть упрямо поднятым подбородком, с белыми, почти серебряными волосами, с серьезными глазами, в которых уже угадывалась взрослая северная сдержанность. Маленькая ладонь лежала на руке матери — моей предшественницы. Вторая тянулась к темному вороту дракона, будто для нее он был не королем и не угрозой, а просто человеком, к которому можно дотронуться без страха.

Так не рисуют то, чего не существовало.

Так не хранят придуманных детей в тайных комнатах.

Я медленно коснулась края рамы.

Пальцы дрогнули.

Не от холода.

От ярости.

Потому что вместе с болью пришло другое чувство — унизительное, горькое: все это время мне показывали лишь удобную часть истории. Брошенная жена. Больная королева. Нестабильная магия. Любовница во дворце. Политика, долг, север, печати.

Но никто не сказал о ребенке.

О девочке, исчезновение которой, похоже, и стало тем ножом, после которого эта семья перестала быть семьей, а дворец научился хранить молчание лучше живых.

Я подняла глаза на дракона.

— Как ее звали?

Он не ответил сразу.

Стоял напротив, высокий, неподвижный, с лицом человека, которого застали не за ложью даже — за могилой, которую он сам же и замуровал внутри себя много лет назад. В его взгляде больше не было привычной холодной власти. Только усталость. И осторожность. Будто любое слово сейчас способно разорвать не разговор, а старый шов, под которым до сих пор кровит.