Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 42 – Юлий Люцифер

— Почему его спрятали здесь? — спросила я.

— Я не знал, что он здесь.

— Не верю.

— Мне все равно.

Вот это прозвучало неожиданно резко. Настолько, что я снова перевела взгляд на него.

Он стоял неподвижно, но что-то в лице, в линии рта, в напряжении шеи стало жестче. Не обороной — болью, которая устала быть аккуратной.

— Я не знал, — повторил он глухо. — Этот портрет считался уничтоженным.

Уничтоженным.

Конечно.

Если уж вырезать из истории ребенка, то до конца.

— Кем? — спросила я.

Он помолчал.

— Не знаю.

— Удобно.

— Ты думаешь, я не задавал этот вопрос?

— Думаю, ты задавал слишком мало вопросов тем, кому действительно стоило.

Он шагнул ближе.

— А ты думаешь, я не пытался?

— Я думаю, ты в какой-то момент перестал.

Это попало.

Я увидела по его глазам. Не ярость. Не желание оборвать меня приказом. Куда хуже — узнавание. Как будто хотя бы часть сказанного была правдой, от которой он сам давно бегал.

Он опустил взгляд на портрет.

— Я искал виновного, — сказал тихо. — А она искала дочь.

Это разные виды безумия.

И оба нас утопили.

Слова повисли в воздухе.

И в них наконец было что-то настоящее. Не оправдание. Не приказ. Не ледяная формула про север.

Грязная, горькая правда двух людей, которые пережили одно и то же событие по-разному и в итоге потеряли не только ребенка, но и друг друга.

Я медленно выдохнула.

Жалость была бы сейчас ошибкой.

Гнев — слишком простым.

А простого в этой истории, похоже, не существовало вообще.

Я наклонилась, подняла портрет с постамента.

Рама была тяжелее, чем казалась. Серебро обжигало холодом. На задней стороне — тонкая гравировка, почти стертая временем.

Я повернула картину ближе к свету.

И увидела надпись.

Для северной весны, которой нам не дали.

У меня внутри все оборвалось.

Потому что это уже не официальный портрет. Не политическая вещь. Это подарок. Личный. Домашний. Сделанный в то время, когда у них еще была хотя бы иллюзия будущего.

Я подняла взгляд на дракона.

Он тоже прочитал.

И на миг мне показалось, что сейчас он отвернется, снова наденет на лицо привычный лед и скажет что-нибудь удобное вроде «отдай». Или «оставь». Или «не сейчас».

Но он только закрыл глаза на секунду.

— Забери его, — сказал тихо.

Я моргнула.

— Что?

— Забери.

Если он появился перед тобой, значит, больше не мой.

Странная фраза.

Очень мужская.

Очень раненая.

Я прижала портрет к себе чуть крепче.

— Почему ты так уверен, что дворец вообще что-то выбирает?

Он усмехнулся без веселья.

— Потому что он уже не первый раз делает это не в мою пользу.

И вот тут я поняла кое-что еще.

Его пугает не только моя память.

И не только башня.

Его пугает, что сам дворец больше не слушается его так, как прежде.

Не в бытовом смысле, конечно. Стража, власть, печати — все это по-прежнему при нем. Но что-то древнее, внутреннее, лежащее под камнем и льдом, похоже, начало смещаться.

От него — ко мне.

Хорошо.

Очень хорошо.

Я обвела взглядом круглую комнату.

— Мне нужно знать все, что было после исчезновения Лиоры.

— Сейчас — нет.

— Тогда я уйду и узнаю без тебя.

— Узнаешь не все.

— А с тобой — вообще ничего.

Он шагнул еще ближе.

— Ты не понимаешь, насколько многие были заинтересованы в том, чтобы твоя… ее боль выглядела просто безумием.

— Тогда это уже не семейная трагедия, а заговор.